Третья остановка. Список подозреваемых в судьбе

Тот, кто утверждает, что может ждать спокойно, никогда не ждал в вагоне, который отказывается ехать.

Прошло двадцать минут. На часах Томаша было семнадцать пятьдесят, на часах Инеш семнадцать пятьдесят одна, на часах трамвая вообще какое-то неопределённое время вроде «вечер, пожалуй». Диспетчерская больше не отвечала. Техпомощь не приезжала. Фернанду сел на свой стул, положил ладони на колени и закрыл глаза, будто прислушивался к дыханию большого животного.

Томаш не сидел. Томаш ходил. Он прошёл вагон из конца в конец шестнадцать раз, и это не считая тех, когда он просто делал шаг вперёд и два назад, как отрабатывающий танец. Ящик с осколками он держал под мышкой и время от времени прикладывал к нему ухо, как к больному.

— Вы меня нервируете, — сказала Инеш.

— Я сам себя нервирую.

— Сядьте.

— Не могу.

— Тогда стойте, но молча.

Томаш остановился. Он умел слушаться, когда ему говорили правильным тоном. А у Инеш, как выяснилось, был именно такой тон: короткий, ясный и немного усталый, как у человека, который много лет имеет дело с людьми, не знающими, чего хотят.

— Хорошо, — сказал он. — Я молчу. Но у меня есть теория.

— Это не молчание.

— Это краткая теория. Одна фраза.

— Давайте.

— Если мы все пассажиры и трамвай стоит из-за одного из нас, то надо выяснить, из-за кого. Методом исключения.

— Методом исключения чего?

— Всех, кто тут ни при чём.

Инеш помолчала. Это, как ни странно, было разумно. Она открыла блокнот с лягушкой.

— Хорошо. Тогда составим список. Подозреваемых в судьбе.

— Это звучит как название плохого детектива.

— Это название хорошего. Просто вы пока не знаете, чем он кончится.

Они выбрали для допроса середину вагона. Диниш по собственной инициативе сел напротив, поставил гитару между коленями, как судья ставит молоточек, и сказал:

— Я готов. Спрашивайте, что хотите. Я человек открытый.

— Вы ездите в этом трамвае каждую субботу, — сказала Инеш. — Уже сколько?

— Пятьдесят лет.

— С одним и тем же маршрутом?

— С одним и тем же.

— Зачем?

Диниш поднял глаза к потолку, где в старом плафоне сидела муха, давно переставшая надеяться на свободу.

— Я ищу, — сказал он, — одну женщину.

Томаш повернулся к нему так резко, что ящик в его руках звякнул.

— Какую женщину?

— Ту, которой я не сказал.

— Чего не сказали?

— Всего, — сказал Диниш и улыбнулся так, что у Инеш в груди стало тесно. — Мне было двадцать один. Ей двадцать. Мы ездили в этом трамвае каждую субботу, она на Алфаму, я на Эштрелу, но мы выходили вместе где-то посередине, чтобы пройтись по улице. Я собирался ей сказать. Каждую субботу собирался. Но Лиссабон слишком красивый, чтобы тратить его на разговоры, и я откладывал, а потом она вышла замуж. За хорошего человека. Я был на свадьбе. Играл на гитаре. Хорошо играл, все хвалили.

В вагоне стало так тихо, что слышно было, как за окном ворчит голубь.

— И что дальше? — спросила Клара почти шёпотом.

— Дальше пятьдесят лет я езжу в трамвае, — сказал Диниш. — И сочиняю письмо. Я его уже написал. Оно лежит у меня в гитарном чехле. Но отправить не могу, потому что не знаю, жива ли она. И не знаю, нужно ли ей это. И не знаю, смогу ли я сказать, что это письмо — мне семьдесят один год.

— Вам нужно отправить, — сказала Клара.

— Ты думаешь?

— Конечно. Я бы на вашем месте ещё пятьдесят лет назад…

Она замолчала, посмотрела на свой телефон, и лицо у неё стало растерянным и очень юным.

— А у вас, Клара? — мягко спросила Инеш.

— Что у меня?

— Руй.

Клара вздохнула. Вздох у неё получился такой, будто она выдохнула сразу весь Атлантический океан.

— Он официант в кафе на Руа-Аугушта, — сказала она. — Он мне каждое утро приносит кофе с корицей, хотя я про корицу не просила. Он знает, как меня зовут, и всегда пишет на чашке моё имя, но с ошибкой, и я каждый раз думаю, что это нарочно. Мы виделись пять раз. Я улетаю в воскресенье. Он вчера сказал: «Жаль, что ты не остаёшься», а я не поняла, жаль ему или это просто вежливость.

— Это не вежливость, — сказали Инеш и Диниш одновременно.

— Откуда вы знаете?

— Профессиональное, — сказала Инеш.

— Опыт, — сказал Диниш.

Клара нервно засмеялась и вытерла глаза запястьем.

— Ладно. Допустим. Но тогда почему мы стоим? Если я встретила его, трамвай должен был остановиться тогда, а не сейчас.

— Может быть, он стоит не из-за вас, — сказал Томаш.

Все повернулись к нему.

— Что? — спросил он. — Я просто рассуждаю. Если каждый из нас уже что-то решил, значит, остановка не про нас. А про того, кто ещё не решил.

— Ален? — спросила Инеш.

— У меня есть полис, — сказал Ален. — И мопс. Мне ничего больше не нужно.

Мопс при этих словах посмотрел на хозяина так выразительно, что Ален отвёл глаза.

— Хорошо, — сказала Инеш и записала в блокнот: «Диниш: решение отложено 50 лет. Клара: решение откладывается по расписанию авиакомпании. Ален: мопс». Потом остановилась, подумала и дописала: «Томаш: ?».

— Почему у меня вопрос?

— Потому что вы единственный, кто ничего не рассказал.

— Мне нечего рассказывать.

— Вы везёте в ящике осколки и разговариваете с ними, как с пациентом.

— Это мои осколки.

— И вы приехали в трамвай как раз за три минуты до остановки. На ходу. Двери открылись, хотя трамвай не стоял. Они никогда на ходу не открываются.

Томаш открыл рот, закрыл, а потом вдруг тихо рассмеялся. Смех у него был усталый и хороший, смех человека, которому наконец-то разрешили сесть.

— Хорошо, — сказал он. — Что вы хотите знать?

— Почему вы так боитесь этих осколков?

Он посмотрел на ящик. Потом на неё. Потом поверх неё, на потолок, как Диниш.

— Потому что, если я их склею, — сказал он, — придётся показывать. А если показывать, то придётся слышать, что про это думают. А я всю жизнь не заканчиваю то, что начал. Не потому что лень. А потому что пока не закончил, можно считать, что оно ещё могло бы быть идеальным.

В вагоне никто не сказал ни слова. Даже муха в плафоне притихла.

— А вы? — спросил Томаш, и Инеш вздрогнула.

— Что я?

— Вы тоже в списке. Вы ведь тоже тут сидите.

— Я работаю.

— Все работают. Но вы смотрите на двери так, будто они вам должны.

Инеш захлопнула блокнот.

— Это не вопрос.

— Это наблюдение.

— У меня нет вопросов к самой себе, — сказала она. — У меня есть расписание.

— Это тоже не ответ.

— Одну минуту, — сказал Диниш. — Я пятьдесят лет езжу этим маршрутом. Он ни разу не останавливался посреди подъёма. Ни разу. Он останавливается там, где остановка. Где кому-то надо выходить.

— А если нам некуда выходить? — спросила Клара.

— Тогда это не наша остановка, — сказал Томаш. — Ваша, наверное, у кафе на Руа-Аугушта. А ваша, Диниш, где-нибудь там, где живёт та женщина.

— Моя нигде, — сказал Диниш. — Я её пятьдесят лет жду.

— Значит, эта, — тихо сказала Инеш. — Эта остановка не для пассажиров. Её просто нет в расписании.

Все посмотрели на неё. Она тут же закрыла рот, как человек, который сказал вслух то, что собирался записать в блокнот.

Фернанду вдруг открыл один глаз.

— Дети, — сказал он, — хватит. Вы так допрашиваете друг друга, что у трамвая головная боль.

— Он тоже слушает? — спросил Ален.

— Он слушает всё, — сказал Фернанду. — Он всё записывает, как она.

Он кивнул на Инеш. Потом поднялся, подошёл к шкафчику под приборной панелью и вытащил оттуда что-то тяжёлое, обёрнутое в клеёнчатую тряпицу.

— Если вы хотите знать, почему он встал, — сказал Фернанду, — вам надо это прочитать.

Он положил свёрток на сиденье и развернул.

Это была толстая тетрадь в кожаной обложке, потёртой, как старый кошелёк. На обложке выцветшими золотыми буквами было написано: «Журнал остановок. Трамвай №28. Не терять».