Письмо без адресата

Половица скрипела с первого дня.

Она была под учительским столом, третья от стены, и каждый раз, когда Мара отодвигала стул, ножка цеплялась за её край и стул взвизгивал, а дети на первых партах вздрагивали. Тильда в первую неделю сказала: «Это половица прежней учительницы. Она тоже за неё цеплялась». Мара тогда не обратила внимания. Она много на что тогда не обращала внимания.

В четверг утром, за полчаса до уроков, она залезла под стол с ножом для бумаги.

Она сама не знала, почему именно сегодня. Может быть, из-за тринадцати яиц в корзине, которые так и стояли на кухонном столе, нетронутые: она не могла заставить себя разбить ни одного. Может быть, из-за Питера Хольта со вчерашней газетой. Может быть, потому, что после ночи на поле ей стало совершенно ясно: всё, что ей нужно знать, кто-то уже знал до неё. И кто-то, может быть, оставил знак.

Половица поддалась легко. Её не прибивали — просто положили на место, — и Мара поддела её ножом, и она поднялась, открыв узкую щель над балкой, полную пыли и мышиного помёта. И в этой щели, у самой балки, завёрнутый в полиэтиленовый пакет из лавки Кобба, лежал конверт.

Обычный белый конверт, из тех, что продаются пачками. Без адреса, без имени, без марки. Заклеенный.

Мара села на пол класса, прямо под столом, и вскрыла его.

* * *

Внутри было три листа, исписанные с двух сторон синей шариковой ручкой — быстрым, наклонным, современным почерком, который местами съезжал со строки. Вверху стояла дата: шесть лет назад, двадцатое сентября.

«Если ты читаешь это, ты уже посчитала.

Я не знаю, кто ты. Я надеюсь, что ты учительница, потому что, если ты учительница, значит, они нашли новую, а значит, у тебя ещё есть время. Если ты не учительница — положи это обратно и уходи, пожалуйста. Это не для тебя.

Меня зовут Ильза Роуэн. Я приехала в Эшен-Холлоу три года назад, в августе, на последнем автобусе. Меня встретила миссис Пелл с тележкой. В квартире был хлеб под салфеткой, и цветы, и одеяло с колосьями. Я думала, что мне повезло. Мне правда повезло, первые два года. Они хорошие люди. Ты, наверное, уже это поняла. Вот это самое страшное: они хорошие. Они принесут тебе яйца и пирог, они починят тебе окно, они будут спрашивать, как ты спала. Они не злые. Злые — это было бы проще.

На третий год я посчитала.

Я не буду описывать. Ты сама знаешь. Тринадцать голосов. Двенадцать имён на доске. Миссис Пелл сказала мне, что это Элис Кобб, у неё голос двоится. (Тогда это была ещё не Элис, это была её бабушка Мэри, но это неважно, они всегда говорят про того, кто младше.) Данмор пригласил на чай. Ты была у него на чае? Он тебе рассказал про норманнскую купель?

Её зовут Ханна. Ханна Аске. Ей одиннадцать лет, и ей одиннадцать лет уже сто сорок лет. Я нашла старый журнал в ризнице — с записями мисс Грей. Если ты его ещё не видела — найди. Там всё. Почти всё.

Я разобрала её слова. В прошлом месяце. Не все — только три. Она спрашивает: "А когда домой?"

Вот и всё. Вот всё, о чём она спрашивает, сто сорок лет, каждую жатву, каждую репетицию. А когда домой. Ей никто не отвечает. Они специально не отвечают. Песня кончается на её вопросе, потому что если кто-нибудь споёт ответ — она уйдёт. А если она уйдёт — поле заговорит. Я не знаю точно, что поле скажет. Я думаю, имена.

Данмор знает, что я слышу слова. Он сказал мне об этом сам, вчера, очень мягко. Он сказал, что Ханна устала. Что её голос слабеет, что ей нужен кто-то, кто подхватит — кто-то, кто слышит её по-настоящему. Что это будет милосердием — для неё. Что мне будет хорошо, что я буду "частью деревни навсегда". Он говорил это так, будто предлагал мне место в совете попечителей.

Я сказала "нет".

Он сказал, что понимает, и что у меня есть время подумать до жатвы. Жатва через четыре дня.

Я пишу это, потому что не знаю, что будет. Я попробую уехать. Если ты читаешь это, а мне не удалось, — тебе скажут, что я уехала к сестре.

У меня нет сестры.

Найди конец песни. В песне нет конца, его вырезали. Он где-то есть — у тех, кто помнит, у детей, у стариков. Это не новая песня, это та же самая, только допетая. Её надо допеть вниз. Домой.

И не говори им, что ты разобрала слова. Никому. Даже если кто-то из них будет тебе нравиться. Особенно тогда.

Прости, что так сумбурно. Удачи.

И. Р.»

* * *

Мара перечитала письмо три раза, сидя на полу под учительским столом. Потом услышала, как на крыльце хлопнула дверь и затопали дети, и поспешно сложила листы, сунула их обратно в конверт, конверт — за пазуху, под свитер, и вылезла, и поставила половицу на место, и встала, отряхивая колени, как раз в ту секунду, когда в класс вошла Тильда.

Тильда посмотрела на неё, на пыльные колени, на стол. Ничего не сказала. Прошла к первой парте, села, сложила руки.

Весь день Мара вела уроки — арифметику, чистописание, историю, — и весь день конверт лежал у неё на животе, тёплый от тела, и шуршал, когда она наклонялась над тетрадями. «Ей одиннадцать лет уже сто сорок лет». «А когда домой?» Она объясняла Олли Коббу, как переносить десяток в столбик, и думала о том, что Ильза Роуэн сидела за этим же столом, на этом же стуле, и цеплялась ножкой за ту же половицу. И что Ильза тоже, наверное, объясняла кому-то перенос десятка. Может быть, Тильде, когда Тильде было шесть.

На большой перемене она подозвала Тильду.

— Ты помнишь прежнюю учительницу? Мисс Роуэн?

Тильда кивнула.

— Какая она была?

Тильда подумала.

— Она смеялась, — сказала она. — Громко. Мама говорила, что неприлично. И она нам приносила апельсины из города, когда ездила. — Она помолчала. — Она уехала к сестре.

— Она тебе сама сказала?

— Нет. Мистер Данмор сказал. На собрании. Что мисс Роуэн срочно уехала к сестре, потому что сестра заболела. — Тильда опустила глаза. — Она не попрощалась. Она всегда прощалась, даже на выходные. Говорила: «До понедельника, мышата». А тут не попрощалась.

* * *

После уроков Мара пошла на почту.

Почта в Эшен-Холлоу была комнатой в доме Сары Уэйн, с окошком, весами и стойкой для открыток, на которой стояли одни и те же открытки с видом на церковь. Сара Уэйн сидела за окошком в очках, сползающих на нос, и разбирала конверты. Увидев Мару, она подняла голову и улыбнулась.

— Мисс Келлер. Что-нибудь отправить?

— Нет, я хотела спросить. — Мара улыбнулась в ответ, как можно естественнее. — Если кому-нибудь из детей захочется написать мисс Роуэн — прежней учительнице, — куда пересылать? У вас ведь, наверное, есть её адрес? Адрес сестры?

Сара Уэйн перестала улыбаться. Нет — она продолжала улыбаться, но улыбка стала такой же, как у миссис Пелл: неподвижной, с пустыми глазами.

— Ох, — сказала она. — Нет, милая. Нет адреса.

— Но ведь ей, наверное, приходили письма после отъезда? Счета, что-нибудь? Вы же их куда-то пересылали.

— Никуда, — сказала Сара Уэйн. — Ей ничего не приходило. Ей никто не пишет.

Настоящее время. Мара услышала это и увидела, что Сара Уэйн тоже это услышала, — что-то мелькнуло у неё за очками, быстро, как мышь, перебежавшая из угла в угол. Сара Уэйн опустила глаза на конверты.

— Не писал, — поправилась она. — Никто не писал. Простите, милая, у меня тут сортировка.

* * *

Последнее Мара сделала вечером, в половине десятого, когда до репетиции оставалось полчаса и по выгону уже начали тянуться хористы, по одному, с фонарями.

Она пошла в церковь раньше них. Двери были открыты — миссис Пелл всегда открывала их заранее, — и внутри горел свет, но никого не было. Мара прошла через неф, мимо хоров, мимо пустого детского стула с серой шалью, — и вошла в ризницу.

В ризнице на полках стояли приходские книги. Толстые, в коже и коленкоре, с годами на корешках. Метрики, венчания, погребения. И одна, самая новая, на отдельной полке, — «Реестр прихожан», в синей обложке. Мара сняла её и открыла на последних страницах.

Там были все. Все двести шесть, если считать младенца Гловеров, — по домам, по семьям, тем самым красивым почерком. Фенн, Уолтер. Фенн, Марта. Фенн, Джори. Бранд, Хелен. Бранд, Тильда. Бранд, Нэнси. И в самом конце, отдельной строкой, недавно, свежими чернилами: «Келлер, Мара. Учительница. Школьная квартира».

А строкой выше, под той же рубрикой «Учительница», было написано: «Роуэн, Ильза».

Имя было зачёркнуто. Одной ровной горизонтальной линией, по линейке. Аккуратно. Без даты, без пометки — ни «выбыла», ни «уехала». Просто линия. Так зачёркивают в списке покупок то, что уже куплено.

Мара смотрела на эту линию, пока на крыльце не послышались голоса. Тогда она поставила реестр на место — на ту же полку, корешком наружу, ровно — и вышла через боковую дверь, на кладбище, и пошла домой задами, мимо огородов, как в прошлую ночь.

Позади, на крыльце церкви, двенадцать фонарей встали на ступени.

Она не задёрнула шторы. Она сидела у окна в темноте, держа в руках письмо Ильзы, и ждала седьмой песни. И когда тринадцатый голос вступил, поднимаясь вверх, — она закрыла глаза и слушала не мелодию, а то, что было внутри. Как учила Ильза. Как слушала вчера на поле.

Три слова. Почти. Почти. «А когда…»

Она открыла глаза. Хор сворачивал канон. Под окном, у школьной калитки, стоял кто-то с фонарём и смотрел наверх, на её тёмное окно, — и Мара не стала отодвигаться.