Падрик

Он сидел на ящике из-под рыбы, поставив рядом керосиновую лампу, и выглядел так, как, наверное, должен выглядеть человек, неделю просидевший в пещере, из которой он не собирался выходить: небритый, осунувшийся, в старом свитере, который Бриджид, как мне позже рассказали, вязала ему двадцать лет назад. Серое пальто висело на торчащем из стены крюке, аккуратно расправленное, как на вешалке в гардеробе. Рядом стоял потёртый термос, лежали одеяло, пачка печенья и толстая книга в клеёнчатой обложке, судя по размеру, ещё один бухгалтерский журнал. Позже я понял: он всё это время продолжал вести записи.

— Имон, — сказал Падрик, поднимаясь. — Я знал, что вы придёте.

— Вы знали?

— Я надеялся. Это разные вещи, но порой похожи. — Он улыбнулся, и улыбка у него вышла неловкой, слегка виноватой, как у человека, давно не практиковавшегося в улыбках. — Простите, что заставил ждать. Я не был уверен, что вы одни. Вы ведь привели мисс Нолан.

— Она в жёлтой куртке, — сказал я. — Её видно за милю.

— Она героическая девочка, — сказал Падрик и посмотрел мимо меня. — Входите, Эйслинг, не стойте на сквозняке.

Эйслинг вошла, стараясь не шуметь, и, к моему удивлению, замерла на пороге, не зная, что делать. Я понял причину. Мы неделю думали о человеке, которого ищем, и теперь он оказался простым, живым, смущённым, и это почти обескураживало. Мы привыкли воображать героя или жертву, а увидели бухгалтера, которому холодно.

Я сделал то, что делаю всегда в растерянности: заговорил о деле.

— Падрик, ваша семья…

— Знаю. — Он опустил глаза. — Я не хотел, чтобы Бриджид волновалась. Но если бы я ей сказал, она бы стала лгать Хики, а Бриджид не умеет лгать, и Хики сразу бы понял. А если понял бы Хики, то понял бы и Дермот.

— Вы думали о Дермоте.

— Я думал только о Дермоте, — сказал Падрик. — Последние полгода.

Он сел обратно на ящик, пригласил нас устраиваться, и мы с Эйслинг опустились прямо на камни, на расстеленное одеяло. Лампа отбрасывала на мокрые стены дрожащие тени, где-то капала вода, и от этого звука возникало странное ощущение, будто мы находимся внутри часов.

— Начните с начала, — сказал я.

— С начала. — Падрик слабо усмехнулся. — Хорошо. Это вообще мой любимый способ.

Он говорил ровно, без пауз, как человек, сто раз проговоривший текст про себя и теперь только произносящий его вслух. Я слушал и невольно сравнивал: у каждого рассказа есть темп, и темп Падрика был темпом бухгалтерской книги, где каждая строка вытекает из предыдущей.

Три года назад комитет открыл счёт фонда ремонта. Дермот Куинлан, председатель, предложил вести его вдвоём: казначей и председатель, две подписи, всё прозрачно. Всё шло честно. Деньги копились, Падрик каждый месяц отчитывался перед приходом, и никто ни разу не усомнился. А потом, примерно год назад, Дермот пришёл к нему с идеей.

— Он сказал, что знает способ, как увеличить фонд, — сказал Падрик. — Деньги лежат мёртвым грузом, а можно пустить их на короткий срок в оборот. Без риска. Через знакомого застройщика, у которого есть проект на берегу залива.

— «Данбег-Хайтс», — сказал я.

— Вы уже знаете. — Падрик кивнул без удивления. — Я отказался. Я сказал: это не наши деньги, это деньги прихожан. Дермот сказал: хорошо, понимаю. И, как я теперь знаю, сделал это без меня. Он имел право подписывать платёжные поручения единолично до определённой суммы. Он вывел часть денег на шесть месяцев «на депозит». Депозит оказался долей в проекте. А проект, как известно, остановился.

— И деньги пропали.

— Сорок с чем-то тысяч, — сказал Падрик. — Тогда, год назад. Он поначалу надеялся вернуть. Потом перестал надеяться. А потом придумал, как закрыть дыру.

Я вспомнил фотографию в кабинете: каска, бетонные корпуса, улыбка. «Мы вложили туда много надежд».

— Леса, которых не было, — сказала Эйслинг.

— Платежи подрядчику, который не существовал. — Падрик поднял на неё глаза. — Хитро, правда? Деньги уходят в «ФФ Строй», оттуда на счёт самого Дермота, и в отчётах всё чисто. Одно «но»: подпись казначея. Они ведь требуют двух. Он сперва подделывал мою подпись, потом, когда я стал присматриваться, подсунул мне на подпись стопку документов, в которой, среди прочих, лежало и платёжное поручение. Я подписал не читая. Это моя вина.

Он произнёс последнюю фразу тихо, без жалобы, и я понял, что именно это он носил в себе все недели: не страх, а стыд.

— Вы подписали случайно, — сказал я. — Это не вина. Это техника.

— Спасибо, Имон. Но я был казначеем. Читать подписываемое — первая заповедь. — Он поднял руку, останавливая моё возражение. — Не будем. Я узнал про это в августе, когда одна мелочь не сошлась. Сумма в отчёте и сумма на счёте. Пошёл к Орле Кин, вы, наверное, у неё были. Она сказала: найди оригиналы.

— И вы нашли, — сказал я.

— Нашёл. Копии банковских распоряжений с подлинными подписями, которые Дермот оставил в сейфе комитета, потому что был уверен: никто не будет проверять. И ещё нашёл переписку с застройщиком, договор о долевом участии, и главное, справку из банка о том, что «ФФ Строй» открыл счёт по документам, оформленным через адрес приходского комитета. Я всё скопировал. А потом… — Он помедлил. — Потом пошёл к нему.

— Зачем? — вырвалось у меня.

— Затем что я тридцать лет считал, что порядочных людей надо предупреждать, прежде чем разоблачать. — Падрик тяжело вздохнул. — Я думал, он сам вернёт. Придёт в приход, признается. Я дал ему срок. Две недели.

— И он пригрозил.

— Тридцатого сентября. Вечером. Пришёл к нам домой, пил чай с Бриджид, был сама любезность. А когда она вышла, сказал мне то, что вы, Имон, наверняка читали в моей тетради. Про Тадха. Про долги. Про то, что люди поверят.

— Я читал, — сказал я.

— Значит, тетрадь у вас. — Он закрыл глаза. — Слава Богу. А я боялся, что Тадх её отдал.

— Он не отдал. Он принёс мне. Сказал, что не умеет быть хорошим сыном, но может не быть трусом.

Падрик открыл глаза. Они, кажется, блестели.

— Это он так сказал?

— Дословно.

— Тогда он вырос, — тихо сказал Падрик. — Пока я сидел тут, прячась, мой сын вырос. Вот и объясните мне, что такое справедливость.

Мы помолчали. Капало. Эйслинг, поджав колени, смотрела на пламя лампы, и по её лицу я видел: она впервые поняла, что настоящая история всегда тише и теснее, чем те, что рассказывают в кино.

— Дальше, — мягко сказал я.

— Дальше всё просто. В понедельник, когда Тадх ушёл, я понял, что времени нет. Дермот обещал быть первым, кто скажет, что вор — я. Я знал: если дам ему сделать это первым, любые мои оправдания будут выглядеть оправданиями. Люди не слушают вторых. Люди запоминают первых. Поэтому я решил исчезнуть, но так, чтобы меня искали не те, кто громче, а те, кто умеет читать.

— Книга, — сказал я.

— Книга. — Он улыбнулся впервые по-настоящему. — Я вернул её вам и записал на полях всё, что мог, на случай, если не вернусь. Я знал, что вы прочтёте. Вы единственный человек в Балливарне, который читает поля. Мне ещё лет десять назад Китти Бирн сказала: «Дойл читает так, будто разговаривает с автором». Я тогда подумал: вот человек, которому можно доверить правду.

Я чувствовал, как у меня пылают щёки. Честное слово, мне хотелось провалиться сквозь землю. В моей профессиональной жизни мне редко говорили что-то более лестное, и ещё реже оказывалось, что кто-то вручил мне судьбу целого городка на основании привычки читать карандашные пометки.

— А деньги? — спросила Эйслинг. — Остаток фонда. Там ведь было ещё что-то.

— Двадцать три тысячи. — Падрик покачал головой. — Я их не брал. Я, если хотите, скажу вам больше: я оставил свой токен, ключ для онлайн-доступа, в сейфе комитета. Чтобы никто не сказал, что я пользовался. А Дермот взял его во вторник утром и вывел остаток на другой счёт. А в полдень пошёл в банк и «обнаружил» пропажу.

— Прекрасно придумано, — сказал я.

— Он вообще изобретателен. — Падрик пожал плечами. — Это его беда.

Тишина в пещере стала такой плотной, что я слышал, как у меня стучит сердце. Мне пришла в голову странная мысль, что я сижу в пещере, в которой неделю жил человек, который читал мне слова с обратной стороны слухов, и что этот человек ничего не требует. Ни благодарности, ни подвига. Только того, чтобы его услышали.

— Падрик, — сказал я, — вам надо вернуться. Бриджид… Тадх… отец Кормак просит передать, что он виноват, что оставил вас одного с этими цифрами.

— Отец Кормак ни в чём не виноват. — Падрик покачал головой. — Он добрый человек, которого легко обмануть. Но я не вернусь. Пока нет.

— Почему?

— Потому что у меня нет оригиналов в руках. Они у вас.

— У нас?

— В библиотеке. — Он посмотрел на меня с той самой серьёзной нежностью, которой я не заслужил. — Я принёс их туда в воскресенье вечером, когда вы уже заперли. У меня есть ключ. Вы сами когда-то дали, помните? На случай, если понадобится вернуть книгу после закрытия.

Я не помнил. Но теперь смутно вспомнил: лет пять назад, зимой, когда у него была бессонница.

— Куда вы их положили?

— Туда, где вы их не искали бы, — сказал Падрик. — Туда, где не ищет никто, потому что давно всё перенесли на компьютеры. Ящик «С». Вы поймёте.

— Старый каталог в кладовой, — сказал я. — Он ведь не используется.

— Вот именно.

— Падрик, — Эйслинг подалась вперёд, — почему вы не пошли к Хики? К кому-нибудь, к адвокату?

Он покачал головой.

— Потому что Хики пошёл бы к Дермоту. Не со зла, а потому что в Балливарне все идут к Дермоту. Вы видели, как это устроено, правда? — Он обвёл взглядом пещеру, словно именно в этих мокрых стенах находился город. — Дермот умеет быть там, где нужен. Любой вопрос проходит через него. Он не вор в обычном смысле: он человек, у которого каждый одалживал или чем-то был обязан. Рано или поздно у каждого найдётся причина промолчать.

Я вспомнил слова Тадха: «Он стал мне помогать». Вспомнил отца Кормака: «Я привык ему доверять». Вспомнил Бриджид, которая сказала «не показывайте Дермоту» и сама не знала почему.

— И что нам делать? — спросил я.

— Достаньте оригиналы. Спрячьте. Не показывайте никому, пока не будете готовы показать всем. — Он вздохнул. — Дермот знает, что я жив. Не знает, где. Но знает: пока у меня нет документов на руках, я бессилен. И пока у вас они есть… — он помолчал, — вы становитесь для него мишенью.

— Я понимаю.

— Не думаю. — Падрик тихо улыбнулся. — Но у вас есть нужное качество: вы упрямы, как все застенчивые люди.

Мы просидели в пещере ещё около часа. Он дал нам термос с чаем, мы поделились печеньем, а Эйслинг, которая вообще редко молчала, молчала с таким искренним вниманием, что я подумал: она, пожалуй, будет хорошим историком. Я рассказал про Бриджид, про Тадха, про отца Кормака. Падрик слушал, кивая, и каждый раз, когда я упоминал кого-нибудь по имени, лицо его слегка менялось, как будто он трогал живое.

Уходя, я спросил:

— Вы будете здесь, когда я вернусь?

— Я буду здесь до субботы, — сказал он. — Потом нужно что-то решать. Вода снова придёт, пещера закроется, а я не могу сидеть вечно. — Он положил руку мне на плечо. — Имон. Если у вас не получится, не вините себя. Я сделал выбор сам.

— Мы справимся, — сказал я, и сам удивился, как уверенно прозвучали эти слова.

Мы вышли в сумерки. Вода уже начинала возвращаться, и по Косе бежали первые тонкие ручейки. Оуэн ждал в лодке, надвинув кепку на глаза. Увидев нас, он молча подал руку, помогая забраться, и ничего не спросил.

— Нашли, — сказал я.

— Вижу по лицам. — Он оттолкнул лодку от камней. — Живой?

— Живой.

Оуэн кивнул. Больше он за всю дорогу не произнёс ни слова, но на подходе к Балливарне вдруг сказал, не оборачиваясь:

— Я никому не скажу, Имон. Слово пабмена, а оно стоит дороже слова священника: мы слышим больше.

Я засмеялся. Первый раз за эту неделю.

На причале нас никто не встречал. Но когда мы поднялись по каменным ступеням к набережной, я увидел вдалеке, у здания библиотеки, свет фар. Одна машина, затем вторая. И знакомую фигуру на ступенях моего крыльца: широкоплечую, неспешную, с рукой, лежащей на дверной ручке.

— Дермот, — сказала Эйслинг. — Что он делает у вас на пороге?