Каталожная карточка

Есть люди, которые умеют стоять на чужом крыльце так, будто оно принадлежит им, а хозяин пришёл просить разрешения войти. Дермот Куинлан был из таких. Он стоял на ступенях библиотеки с руками в карманах пальто, в окружении двух теней: сержанта Хики справа и молодого констебля, имени которого я не знал, слева. Свет фар от полицейской машины растекался по мокрому тротуару, и всё это выглядело настолько торжественно, что на секунду я решил: меня пришли награждать.

— Имон! — Дермот шагнул навстречу, раскрыв объятия, которые, к счастью, не довёл до конца. — Мы вас искали. Мне сказали, что вы уехали из города.

— Я гулял, — сказал я. — На катере с Оуэном. Для успокоения нервов.

— Конечно, конечно. — Он кивнул, обводя взглядом нас троих: меня, Эйслинг в жёлтой куртке и Оуэна, который, не говоря ни слова, остался в тени у воды, как человек, внезапно вспомнивший, что у него срочные дела в другом месте. — После того, что произошло, это можно понять. Вы пережили ужасную ночь.

— Откуда вы знаете про ночь?

— Хики рассказал. — Дермот чуть склонил голову. — Мы с ним всё это время были на связи. Это дело касается всех нас, Имон.

Хики откашлялся и, не глядя на меня, достал из кармана сложенный лист.

— Дойл, — сказал он, и голос его звучал как у человека, зачитывающего приговор, в котором он не уверен. — Сегодня утром мировой судья в Голуэе по заявлению приходского комитета выдал ордер на арест Падрика Салливана по подозрению в присвоении денежных средств. Кроме того, выдан ордер на обыск мест, где он мог хранить документы или иные предметы, связанные с делом.

— И?

— В число таких мест входит библиотека. — Хики вздохнул. — Потому что в день исчезновения он был здесь. Возвращал книгу. Свидетели есть.

Я почувствовал, как у меня холодеет под ложечкой. Рядом тихо вздохнула Эйслинг.

— Какие свидетели? — спросил я.

— Достаточно, — сказал Дермот мягко, чуть слишком быстро. — Имон, вы ни в чём не виноваты, поверьте. Но подумайте сами. Он был у вас. Вернул книгу. Вы же сами сказали в «Красной лодке»: странно, что вор возвращает книгу. А если он не просто возвращал её? Если оставил что-то?

Он смотрел на меня участливо, внимательно, как смотрит врач, у которого все уже обследования готовы. Я вдруг понял, что слово «свидетели» было ложью, потому что на самом деле видела нас только Китти Бирн, а Китти скорее проглотит собственные очки, чем даст показания в пользу Дермота. Свидетелем был он сам: он знал про книгу, потому что вчера ночью был в библиотеке.

— Когда обыск? — спросил я.

— Завтра в девять утра, — сказал Хики. — Я не хотел вламываться ночью. Дайте нам подготовить условия. А вы, Дойл, до утра не трогайте ничего. Ни книг, ни документов. Ясно?

— Ясно.

— И ещё. — Дермот положил руку мне на плечо, и от этого прикосновения по моей спине пробежал озноб, потому что на этот раз я почувствовал запах: цитрус и древесина. Слабый, но неоспоримый. — Если вы вдруг знаете, где Падрик, Имон, скажите. Для его же блага. Чем раньше он вернётся, тем легче всё закончится. Я готов уговорить комитет не настаивать на самых строгих мерах.

Я смотрел ему в лицо. Он улыбался. Улыбка была абсолютной: ни тени расчёта, ни тени усталости.

— Спокойной ночи, Дермот, — сказал я.

— Спокойной ночи, Имон. Берегите себя.

Они уехали. Хики последним оглянулся на меня с каким-то странным выражением, то ли виноватым, то ли предупреждающим, но я не успел его разгадать. Фары исчезли за поворотом, и мы остались втроём, в мокрой тишине, на ступенях моей библиотеки. Оуэн подошёл, кашлянул.

— Мне пора, — сказал он. — Если что… я рядом. Приходи в любое время.

— Спасибо, Оуэн.

Он ушёл, и мы с Эйслинг вошли внутрь.

— До утра у нас одиннадцать часов, — сказала она. — Нужно найти оригиналы и вынести их из здания.

— Если Хики прав, и Падрик оставил их здесь, значит, они в старом каталоге.

— Ящик «С».

— Ящик «С».

Я включил свет в служебном коридоре и повёл её вниз, в кладовую, куда никто не заходил с тех пор, как три года назад мы перевели каталог в компьютер. Это помещение под лестницей, тесное, пахнущее мышами и клеем, в котором хранятся сломанные стулья, коробки с старыми формулярами и, в дальнем углу, тот самый деревянный каталожный шкаф: два метра в высоту, сто двадцать выдвижных ящичков с латунными табличками, лакированные дверцы, тёмное дерево. Я любил его, как любят старого друга, и до сих пор не мог заставить себя выбросить.

Мы расчистили проход, сдвинув в сторону коробки. Я зажёг лампу, и свет лёг на ряд табличек: «А–Б», «В–Г», и так далее. Нужный ящик находился в нижнем ряду, с табличкой «С».

— Открывайте, — прошептала Эйслинг.

Я потянул за латунную ручку. Ящик выехал с протяжным скрипом, и в лампе показались ряды карточек: тонкие, пожелтевшие, исписанные моим предшественником каллиграфическим почерком. «Сабатини, Рафаэль. Одиссея капитана Блада. 823.912». «Свифт, Джонатан. Путешествия Гулливера». «Сетон-Томпсон, Эрнест». «Скотт, Вальтер». Я листал, и сердце у меня билось всё быстрее. Ничего. Просто карточки.

— Может, он сказал «Салливан»?

— Ящик «С», Эйслинг, один. Салливан там тоже.

Я дошёл до конца ящика. Карточек на «Салливан» не нашлось, потому что у нас в библиотеке не было книг этого автора. Тогда я сделал то, что делает, наверное, каждый библиотекарь, если ему приходится что-то искать вслепую: вынул все карточки и посмотрел в глубину ящика. На дне, под деревянной планкой, лежал плоский конверт, прижатый стержнем, на котором держатся карточки. Он был похож на ещё одну карточку, только чуть больше и толще.

Я достал его дрожащими пальцами. Конверт был простой, коричневый, из плотной бумаги, и на нём красным плотницким карандашом было выведено: «Для Д.».

— Для Дойла, — прошептала Эйслинг.

Я вскрыл. Внутри лежали аккуратно сложенные листы. Банковские распоряжения с оригинальными подписями Дермота Куинлана, шесть штук, по числу «подрядных» платежей. Договор долевого участия в проекте «Данбег-Хайтс», подписанный им же. Справка из банка о том, что счёт «ФФ Строй Лимитед» был открыт по доверенности на имя некоего Ф. Фаррелла, чьё удостоверение личности оказалось копией водительских прав умершего человека. И на отдельном листке, написанном той же ровной рукой, список: «Дата. Сумма. Кто подписал. Кто знал».

Я читал и читал. Всё сходилось. Но самым красноречивым оказалось последнее: выписка по счёту «ФФ Строй Лимитед», из которой следовало, что каждый из шести платежей в течение суток уходил дальше, на счёт компании «Куинлан Эстейтс Лтд». Не на «Фаррелла». Не на призрака. На агентство, вывеску которого я видел из окна библиотеки каждое утро.

— Это всё, — сказала Эйслинг. Голос у неё сел. — Это конец. Он у нас в кармане.

— Нет, — сказал я. — Это начало. — Я сложил листы и положил обратно в конверт. — С этим нужно знать, что делать. Хики придёт завтра утром. Если мы покажем ему, он спросит: где вы это взяли? Где Падрик? Почему вы скрывали? И Дермот скажет: а вы уверены, что это не подделка? Библиотекарь, который читает чужие письма, и бумаги, найденные в запертой кладовой, которую он сам же открыл…

— Но подписи настоящие!

— Сперва это нужно доказать. Подписи, экспертиза, суд. А за это время Падрик сидит в пещере с ордером на арест, Бриджид гнётся от слухов, а Дермот говорит приходу, что он жертва. — Я потёр лоб. — Пока мы не придумали, как показать это так, чтобы нельзя было отмахнуться, документы нужно спрятать.

— Куда? Если Хики придёт завтра обыскивать…

— Не в библиотеку. — Я поймал её взгляд. — И не к вам, и не ко мне. Там будут смотреть. Нужно место, которое никому не придёт в голову проверять. Дом человека, которому в Балливарне доверяют больше, чем кому бы то ни было, и которого никто не заподозрит.

Эйслинг хлопнула себя по лбу.

— Китти!

— Китти, — подтвердил я.

Мы выбрались из кладовой, закрыли каталог, поставили всё на место, и я вдруг почувствовал странное, почти сладкое чувство: впервые за эти дни я знал, что мы на шаг впереди. Не на два, не на три. На один, но настоящий.

Китти Бирн жила в маленьком коттедже на краю города, в доме, окружённом цветами, которые она называла «мои дети». Свет горел только в одном окне, на кухне. Я постучал, и дверь открылась почти сразу, словно она тоже ждала.

— Мистер Дойл, — сказала Китти. — Сегодня у вас вид человека, который вернул книгу в срок.

— Миссис Бирн, — сказал я, — мне нужно вас попросить о большом одолжении.

— Просите, — сказала она. — Но помните: у меня есть правило. Одолжение за чай.

Мы сидели у неё на кухне до полуночи. Я рассказывал, она слушала, подперев подбородок ладонью, и время от времени вставляла реплики: «Я так и знала», «Он всегда был скользким», «Мать у него была святая, но слабовата на уши». Когда я закончил, она кивнула, встала, подошла к корзине с вязанием, достала со дна старый шерстяной клубок, раскрутила и вложила конверт внутрь. Затем свернула клубок обратно и положила его на самый верх.

— Хики будет искать в библиотеке, — сказала она. — А ко мне он придёт только с чаем и жалобами на спину.

— Миссис Бирн, вам может быть опасно.

— Мистер Дойл, мне восемьдесят четыре. Мне опасно только перестать читать. — Она улыбнулась. — И потом, я как-никак «свидетель». Мне сегодня сказали.

— Откуда вы знаете?

— Мне Мойра позвонила. В пять часов. Сказала, что Дермот ходит по городу и говорит, что в тот день вас с Падриком видела старая вдова. Я ей ответила, что вдова видела только Троллопа.

Я не удержался и засмеялся. Эйслинг фыркнула. И в этот момент, посреди тёплой кухни, под тиканье часов и запах яблок, у меня возникло ощущение, что весь город, при всех его слухах, всё ещё хранит в себе что-то неиспорченное: нечто вроде старого клубка шерсти, внутри которой лежит правда.

Домой я пришёл в первом часу. Дверь библиотеки была закрыта, пятно на ней стало бледнее. Я посмотрел на него и подумал: слухи слабеют, если их тереть. Но не стираются.

Утром в девять Хики прошёл по библиотеке со своим констеблем, переворачивая тома и заглядывая за полки, и в кладовую тоже заглянул, и в каталог. Он открыл ящик «С», перебрал карточки, ничего не нашёл и закрыл. Лицо у него при этом было не разочарованным, а усталым, словно он уже знал.

— Всё чисто, — сказал он, вытирая руки платком. — Дойл, я не буду скрывать: мне это не нравится.

— Мне тоже, сержант, — сказал я.

— Ярмарка в воскресенье. — Хики поднял на меня глаза. — До неё четыре дня. Если до этого Падрик не появится, Куинлан предъявит обвинения публично. Устроит собрание в приходском доме. Я не смогу ему помешать.

— Когда?

— Завтра вечером. — Он отвёл взгляд. — Приходите, Дойл. Хотя бы послушаете.

Я кивнул. И подумал, что в голосе сержанта было нечто новое: не просьба, нет, но что-то похожее на сомнение.