Ответный подарок

Эйнара Роб усадил в служебный пикап и оставил под присмотром двух пенсионеров с заправки, которые, как выяснилось, умели молчать ещё выразительнее Свейна. До утра, пока из Анкориджа не прилетят полицейские, ему предстояло подумать.

Камень несли втроём. Свейн, Гуннар и Роб Хансен, который отложил в сторону шерифскую суровость и взялся за бархат с тем же вниманием, с каким когда-то в детстве держал на руках новорожденного племянника.

Они шли от клуба к красному дому в тишине, через ночной Вестерхейм, под зелёным светом, лившимся из ноши. Люди выходили на крыльца и молча смотрели. Мэйбл шла рядом с Катлой, держа её под руку, и ни разу ничего не сказала, но рука её, сухая и крепкая, говорила всё. На заправке кто-то выключил гирлянду. Двое пенсионеров, у которых за вечер не осталось ни одного повода для политики, сняли шапки.

Вход в дом они открыли настежь. Катла первой прошла на кухню и откинула люк в кладовой. Гуннар светил лампой, Свейн спускался в подпол боком, как по трапу, неся камень так бережно, словно в нём было что-то хрупкое и живое. Роб остался наверху, придерживая лестницу. Спустя пять минут Свейн поднял голову из люка и сказал одно слово:

— Лёг.

Наверху, в кухне, воздух вздрогнул.

Это было как после долгого, тяжёлого вдоха, когда кто-то, задержавший дыхание на минуту, наконец выпускает его на волю. В доме потеплело. Печь, которую никто не растапливал, потрескивала. Лампа на столе вспыхнула ровным золотым светом. На подоконнике блюдце с молоком чуть дрогнуло, и молоко в нём снова стало белым, густым, тёплым.

Чашки на полке дрогнули. Одна за другой, медленно, как просыпающиеся птицы, они начали переставляться, пока не выстроились в ряд: синяя с отбитой ручкой, зелёная, жёлтая, белая. Скопи, воскресший, хохотал за печью так заливисто, что у него, судя по звуку, икнулось.

— Я заметила, — сказала Катла, и голос у неё сорвался. — Я всё заметила.

Свейн с Робом ушли первыми, неловко, осторожно, как уходят из дома, где только что произошло что-то слишком личное для посторонних. Мэйбл, у порога, обернулась.

— Утром принесу вам пирог, — сказала она. — И не вздумайте благодарить. Я умею считать.

Гуннар остался. Они сели за стол друг против друга, оба уставшие до дрожи, и некоторое время молчали, слушая, как дом снова становится домом.

Хильдур вошла без стука.

На этот раз она была совсем другой. Не тень и не силуэт, а настоящая, плотная, с розовеющими щеками и блеском в тёмных глазах. Волосы, заплетённые в косу, отливали серебром. Она остановилась посреди кухни, огляделась, и лицо у неё на секунду стало совсем детским, от неподдельной, почти физической радости.

— Дома, — сказала она. — Мы дома.

Следом возникли ещё две фигуры. Маленький, вертлявый, в зелёном колпаке, с огромными глазами. И худой, сутулый, в очках на кончике носа, с толстой книгой подмышкой. Скопи и Орм стояли рядом с Хильдур, и все трое смотрели на Катлу и Гуннара.

— Мы видим вас, — сказал Гуннар шёпотом. — Мы вас видим.

— Это потому, что камень вернулся, — сказала Хильдур. — Первые дни после возвращения мы видимы для тех, кто нас искал. Потом станем снова невидимыми. Это нормально.

— Ну наконец-то, — сказал Орм, поправляя очки. — Я столько страниц просидел впустую. Если вы не против, перейдём к делу.

— К какому делу? — спросила Катла, хотя знала.

— К оплате, — сказал Орм и открыл книгу.

Скопи, повиснув у Хильдур на подоле, украдкой показал Катле язык. Но глаза у него были мокрыми.

Хильдур села за стол между ними и сложила руки перед собой. Свет лампы лёг на её лицо ровным золотом.

— Катла Сигурдардоттир, — произнесла она торжественно. — Ты приняла семь даров. Ты нарисовала то, что принадлежало нам, и тем вернула дом. Ты не побоялась цены. Мы благодарны. — Она слегка склонила голову. — Это слово мы произносим один раз и только сегодня.

— Хильдур, — сказал Гуннар. — Пожалуйста. Она не должна платить за то, что…

— Нет, — перебила Катла. — Должна. Это ведь правда, Гуннар. Я же приняла.

Она повернулась к Хильдур.

— Что вы хотите?

Хильдур помолчала. Пламя лампы дрогнуло.

— Песню, — сказала она.

Катла не удивилась. Какая-то часть её знала это давно, ещё с той октябрьской ночи, когда мелодия сама вырвалась из груди.

— Эту песню мы подарили твоей прабабушке, — продолжила Хильдур тихо. — Давно, ещё когда она жила в этом доме, девочкой. Она пела её по вечерам, и мы слушали. Когда она уехала, то взяла песню с собой. Она не знала, что это дар. Мы не требовали платы: прабабушка была ребёнком. Но дар остался на счёте. Он перешёл к её дочери, к внучке, к тебе. Ты пела эту песню всё время, пока жила здесь, и каждый раз вы платили процентами. Но счёт всё равно оставался открытым.

— Прабабушка жила здесь? — спросила Катла.

— Недолго. Несколько лет. Потом её семья уехала на юг. — Хильдур слегка улыбнулась. — Ты тоже не случайно приехала. Дёшево и тихо. Дом звал вас обратно.

Катла медленно кивнула. Глаза горели. Она вспомнила маму, склонившуюся над кроваткой, мягкий голос, мелодию, которая поднималась и опускалась, как дыхание спящего ребёнка. Единственное, что осталось от неё, кроме фотографий и одной слишком большой кофты.

— Если я отдам песню, — произнесла она, — я забуду её?

— Да, — сказала Хильдур. — Совсем. Ты будешь помнить, что она была. Но не как звучит.

— И маму?

— Маму ты помнишь не по песне. — Хильдур положила ладонь ей на руку. Ладонь была сухой, тёплой и очень старой. — Но песня была ближайшим, что у тебя от неё осталось. Я не буду обманывать. Это дорого.

Гуннар сжал кулаки под столом.

— Должен быть другой способ, — сказал он. — Любой. Я отдам что-нибудь вместо…

— Нельзя, — тихо сказала Хильдур. — Каждый платит своим. Ты уже заплатил, когда отдал красную шапку. Это был твой взнос. Сегодня очередь Катлы.

Катла закрыла глаза. Она слышала, как потрескивает печь, как гудит под полом камень, как дышит дом. Потом открыла и сказала просто:

— Хорошо.

— Ты уверена?

— Нет. Но я решила.

Она встала, подошла к печи, остановилась у тёплого чугуна, повернулась лицом к ним, к Хильдур, к Орму, к Скопи, к Гуннару, и начала петь.

Это было не так, как в клубе. Не мелодия, а песня. Слова, которые она никогда не знала, вдруг вернулись, одно за другим, как возвращаются из дальнего плавания корабли. Слова на исландском, простые и очень древние, о том, что тьма не навсегда, что свет несут в ладонях, что спящий ребёнок под присмотром тех, кого не видно. Она пела её всю, от первой до последней строки, ясно, чисто, и в голосе у неё было столько нежности, что у Орма очки запотели, а Скопи тихо, как мышь, шмыгнул носом.

Последняя нота растаяла в воздухе. Катла замолчала.

Тишина была такой глубокой, что слышно было, как тикает невидимое время.

— Принято, — произнёс Орм. Он склонился над книгой, обмакнул перо в чернильницу и вписал последнюю строку. Красиво, чётко, с лёгким росчерком: «Оплачено».

Катла стояла у печи. Хотела что-то сказать, но в голове вдруг стало удивительно тихо и светло, как в комнате, из которой вынесли мебель. Она знала, что только что пела. Знала, что это была песня, и что мама пела её. Но не помнила, как она звучит. Ни одной ноты.

И тогда слёзы пошли сами. Она не рыдала, не всхлипывала, просто стояла и плакала, как плачет ребёнок, который потерял что-то очень дорогое и ещё не понимает, что именно. Гуннар подошёл, ничего не говоря, обнял её, и она уткнулась лицом ему в грудь.

— Я здесь, — сказал он. — Я здесь.

— Я помню, что помнила, — прошептала она.

— Я знаю.

— Это ужасно.

— Это справедливо, — сказал тихий голос Хильдур у них за спинами. — Иногда это единственное, что можно сказать. Спокойной ночи, Катла. Спасибо тебе. Мы больше не скажем этого слова.

Они ушли, один за другим, растворившись в тёплом воздухе кухни, и ушли не как призраки, а как соседи, закрывающие за собой дверь. Остался только лёгкий запах мёда и дыма.

Гуннар не отпускал её до самого утра. Они сидели у печи, и он ни разу не спросил, о чём она думает. Просто был рядом, и этого было достаточно. А где-то глубоко в подполе, под кухонным полом, ровно и спокойно гудел камень, возвращаясь в свой старый, тёплый сон.