Ночь Торраблота

Торраблот в Вестерхейме отмечали так, как отмечали его дедушки: с вяленой акулой, бараньей головой, чёрным хлебом, красным вином и таким количеством песен, что к полуночи никто уже не помнил, кто первым начал петь.

Клуб, длинное деревянное здание с высокими окнами и печью в углу, был освещён всеми лампами, какие нашлись в городе. На столах лежали вышитые скатерти, над сценой висел самодельный плакат «Þorrablót», сделанный школьниками, а в углу, у стены, под белой простынёй ждал своего часа большой прямоугольник, метр на полтора. Мэйбл Лундгрен, в праздничной жилетке с серебряными оленями, ходила между столами с видом генерала перед сражением.

— Всё готово, — шепнула она Катле, когда та вошла. — Роб на месте, в штатском, делает вид, что любит акулу. Свейн возле двери, чтобы никого не выпускать раньше времени. Гуннар у задней стены. Все знают, что делать.

— Не все, — тихо сказала Катла. — Я сама не знаю, что будет.

— Это самое интересное, — отозвалась Мэйбл и, к удивлению Катлы, подмигнула.

Эйнар появился в восемь. Он вошёл с распахнутыми руками, в безупречном тёмном костюме и длинном пальто, которое слегка присыпал снег, и мгновенно стал центром комнаты. Поздоровался со всеми, расцеловал Мэйбл в обе щеки, поднял бокал за хозяев, пожал руку шерифу и спросил, как дела у его жены. Через пять минут он уже рассказывал о коллекционной выставке в Копенгагене, и вокруг него собралась компания слушателей.

Катла наблюдала за ним издалека. Он выглядел как человек, которому нечего скрывать, потому что скрывать нечего. Во всём этом изяществе, в каждом жесте было столько уверенности, что она на секунду усомнилась в самой себе.

Потом он встретился с ней взглядом, улыбнулся и поднял бокал.

Она кивнула в ответ. Внутри у неё всё сжалось.

— Машина у входа, — тихо сказал Гуннар, появившись у неё за плечом. — Чёрный внедорожник. Багажник заперт. Я проверил.

— Он взял её с собой? Хотя мог оставить у Мэйбл?

— Он никогда не оставляет её. Он слишком не доверяет людям.

Празднество длилось два часа. Ели, пили, пели, танцевали под гармонику, на которой играл учитель физкультуры, неожиданно хорошо. Катла почти ничего не ела, и когда в десять часов Мэйбл поднялась на сцену и стукнула ложкой по бокалу, пальцы у Катлы заледенели.

— Дорогие мои! — сказала Мэйбл. — Сегодня у нас особенный вечер. Мы пережили самую тёмную часть зимы и скоро встретим солнце. Но прежде чем выпьем за свет, я хочу показать вам кое-что. Наша гостья, Катла Сигурдардоттир, нарисовала для нас картину. Она называется «Скрытые соседи». Катла, выходи.

Зал захлопал. Катла вышла на сцену, чувствуя, как подкашиваются колени. Мэйбл взялась за край простыни. Катла посмотрела на Гуннара, он кивнул. Посмотрела на Свейна, неподвижного у двери. На шерифа, который перестал жевать. На Эйнара, поднявшего бровь.

И тихо, почти не размыкая губ, запела.

Это была та самая мелодия. Простая, старая, поднимающаяся и опускающаяся, как дыхание спящего ребёнка. Катла не думала о ней, она просто выпускала её из груди, как выпускают птицу, которая давно рвётся на волю. Мэйбл потянула простыню.

Картина открылась.

Сначала ничего не произошло. Зал увидел тёмный город, низкие домики и большую чёрную гору. Раздались вежливые аплодисменты. Кто-то сказал «красиво». Мэйбл улыбнулась и поклонилась.

А потом расщелина в боку холма вспыхнула.

Зелёный свет вырвался из неё, как вода из прорвавшейся плотины. Он растёкся по рисунку, пробежал по крышам нарисованных домов, по дороге, по небу, и вдруг всё это ожило. Снег на картине пошёл. Окна замигали. Далёкие нарисованные фигурки двинулись по улицам. А над городом, над холмом, медленно, торжественно, поднялась лента северного сияния: не нарисованного, а настоящего, дрожащего, переливающегося на бумаге, как в небе.

Зал ахнул. Кто-то уронил вилку.

— Это что, проектор? — прошептал кто-то.

— Это Катла, — сказала Мэйбл громко, и голос у неё не дрогнул. — Это её искусство.

Катла продолжала петь. Мелодия лилась сама, голос креп. Зелёный свет в расщелине пульсировал в такт, как сердце. И тогда на переднем плане, на дороге, там, где она оставила пустое пятно, шевельнулась фигура.

Высокий человек в длинном пальто, с тяжёлой сумкой через плечо, медленно повернул голову. Лица у него не было. Потом по бумаге, быстро, как по мокрому стеклу, побежали мелкие чернильные штрихи: нос, подбородок, чуть приподнятая бровь, высокие скулы. Кто-то невидимый, торопливо и с явным удовольствием, дорисовывал черты. За потолком, где-то над балками, послышался хихикающий серебряный смех.

На картине, перед всем Вестерхеймом, стоял Эйнар Олафссон. Узнаваемый до последней морщинки. С сумкой. С лицом человека, которого поймали за руку.

Зал замер.

Эйнар стоял посередине комнаты, с бокалом в руке. На лице у него было удивительное выражение: смесь недоверия, расчёта и очень быстрого, почти животного понимания. Но он не растерялся. Он улыбнулся и громко сказал:

— Великолепно! Какой эффект. Катла, вы настоящий мастер. Это, должно быть, какая-то светящаяся краска?

— Эйнар, — сказал Свейн от двери.

Голос у него был негромкий, но услышали все. Эйнар повернулся.

— Что?

— Выйди на улицу.

— Зачем?

— Послушай.

И тут за окнами что-то загудело. Низкий, густой, долгий звук, похожий на колокол, зарытый глубоко под землёй. Стёкла в клубе задрожали. Снег с крыши съехал вниз пластом, и в окнах отразился странный зелёный отсвет, идущий откуда-то со стороны стоянки.

Первым выбежал Гуннар. За ним Мэйбл, шериф, Свейн, потом все остальные, толкаясь в дверях, в праздничных нарядах, прямо в снег.

Чёрный внедорожник Эйнара стоял у входа, освещённый зелёным сиянием, лившимся из его собственного багажника. Свет пробивался сквозь швы, сквозь замок, через щели в обшивке. Машина гудела, дрожала, мелко стучала колёсами по льду, как лошадь, которая учуяла дом.

— Что это? — сказал кто-то. — Что там?

— Сейчас узнаем, — сказал шериф Роб Хансен и шагнул вперёд. Это был плотный, спокойный человек лет пятидесяти, которого в Вестерхейме знали как человека, способного договориться с лосем. Он достал из кармана бумагу. — Эйнар Олафссон. У меня на руках заявление от Свейна Олафссона, владельца дома на Хаугур-роуд, о краже с его территории принадлежащего ему имущества. Показания Мэйбл Лундгрен, которая видела вас выходящим из этого дома с тяжёлой сумкой. И это… — Он кивнул на светящийся багажник. — Достаточное основание, чтобы вскрыть.

— Это произвол, — сказал Эйнар. Голос у него по-прежнему был ровным, но в нём впервые зазвучала сталь. — Это моя собственность. Ордер?

— Заявление владельца, показания свидетеля и очевидный шум на публичной стоянке, — перечислил Роб. — Хватит. Откройте сами, или я сделаю это ломом.

— Не имеете права!

— Он не откроет, — сказал Гуннар.

— Нет, — согласился Роб. — Свейн, у тебя лом?

— Всегда, — ответил Свейн и достал из-под тулупа внушительный железный прут.

Эйнар бросился к машине, но Свейн, не повышая голоса, шагнул ему навстречу и встал на пути, закрыв собой полнеба.

— Не пущу, — сказал он.

Лом ударил в замок один раз. Крышка багажника откинулась. Свет ударил в ночь, как из прожектора. На ватной подстилке, обёрнутой тёмным бархатом, лежал камень. Серый, шершавый, размером с буханку хлеба, с глубокой тонкой бороздой по центру, из которой лился ровный зелёный свет. Он гудел, как рой пчёл, и от этого гула у людей дрожали руки.

Рядом лежала кожаная папка. Роб открыл её и пролистал бумаги.

— Свидетельство о происхождении, — сказал он вслух. — «Камень получен из частной коллекции семьи Расмуссен, Дания, 1953 год». Подпись, печать. Оформлено на прошлой неделе. И договор купли-продажи с мистером Харланом Бруксом из Сиэтла. Дата поставки: восемнадцатое января. Сумма… — Он присвистнул. — Это очень много.

В толпе кто-то охнул. Эйнар стоял неподвижно, и по его лицу было видно, как рушится очень красивая, очень продуманная постройка. Он перевёл взгляд на Гуннара, потом на Катлу, которая стояла на крыльце, придерживаясь за перила.

— Ты ничего не понимаешь, — сказал он Гуннару, и голос впервые был простым, без отлаженных модуляций. — Ты вечно будешь считать овец.

— Лучше овец, чем людей, Эйнар, — ответил Гуннар.

Наручники на запястьях Эйнара щёлкнули негромко, почти буднично. Роб прочитал положенные слова. Мэйбл стояла рядом, скрестив руки на груди. Свейн молча смотрел на камень, и в его лице что-то странно и глубоко менялось.

А камень, освещённый всеми лампами города, гудел, мерцал и тянулся изо всех сил, как будто знал, где его дом.