Иллюстрация-ловушка

Идея пришла к Катле в четыре часа ночи, когда она в десятый раз пыталась нарисовать лису и в десятый раз получала серое пятно.

Она сидела в мастерской при свете медной лампы. Рядом на столе стояли банка с серой тушью, коричневая пыль вместо охры, перья Эйнара и блюдце с молоком, которое она принесла наверх, потому что на подоконнике внизу оно давно перестало что-либо значить. В доме было так тихо, что слышно было, как за стеной оседает сажа.

Она смотрела на бумагу и думала о том, что сказала Хильдур. «Мы живём в камне, как вы в доме». И о том, что сказал Орм: «Мы слушаем вашу мелодию с октября». И о том, что тушь у неё меняла цвет не просто так, а в ответ на что-то. Она вспомнила, как рисовала в первую ночь, как напевала, как лис получился живым. Вспомнила охру, которую они подарили, когда она больше всего в ней нуждалась. И как всё это уходило, когда уходил камень.

— Вы слышите мои рисунки, — прошептала она вслух. — Не меня. Рисунки. Через тушь.

Бумага шелохнулась. Это мог быть сквозняк. Но Катла почувствовала, как в воздухе над столом что-то собралось, как собирается вода в углу потолка, прежде чем упасть каплей.

— Орм, — позвала она. — Если я нарисую для вас большую картину, вы увидите?

Страницы зашуршали. Голос, который ответил, был тонким, как нить, но по-прежнему сухим:

— Увидим. Смотря что нарисуете.

— Камень. Возвращающийся домой.

Пауза.

— Это можно. — Орм замолчал, и Катла уже решила, что он исчез, когда голос возник снова, на этот раз очень близко, над самым ухом. — Предупреждаю по регламенту. Нарисованное придётся оплатить.

— Я знаю.

— Нет, вы не знаете. Вы думаете, что знаете. — Он помедлил. — Но это ваше право. Записываю: «согласие дано, цена не определена».

— Я не обещаю.

— Это не обещание. Это принятие. Разница тонкая, но юридически существенная.

Катла улыбнулась. Впервые за много дней ей стало легко, потому что у неё появилась работа, а работа, как она давно знала, лучше любого утешения.

План сложился к утру, и когда Гуннар приехал на дядиной машине, с заплывшим глазом и сумкой, из которой торчали рулон бумаги и банки с красками, он выглядел человеком, который не спал, но решил не обращать на это внимания.

— Мэйбл просила афишу на Торраблот, — сказал он. — Я сказал, что ты нарисуешь. Она в восторге. Большой формат, метр на полтора. Повесим в клубе за сценой.

— Ты не против, если она будет… особенной? — спросила Катла.

— Расскажи.

Она рассказала. Про то, что они не будут искать камень. Они заставят его прийти сами. Про рисунок, который сделает на листе, написанном их тушью и их же мелодией: рисунок, который будет звучать. Про то, что камень знает песню, потому что она принадлежит ему. И когда песню услышат его собственные хозяева, голос, ему придётся ответить.

— Рисунок как маяк, — сказал Гуннар.

— Или как сирена.

— Но камень в багажнике. Он не пойдёт в клуб.

— Не обязательно, чтобы шёл он. Достаточно, чтобы мы увидели, где он. — Катла взяла карандаш. — Эйнар придёт на праздник. Он слишком уверен в себе, чтобы не прийти. Весь город будет там, Свейн, Мэйбл, шериф. А машина будет стоять у клуба, потому что там некуда больше ставить. Камень окажется в пятидесяти метрах от картины.

— И что произойдёт?

— Не знаю, — честно призналась Катла. — Но нарисую так, чтобы произошло что-нибудь заметное.

Они работали десять дней.

Это были странные, тихие, сосредоточенные дни. Утром Гуннар уходил на ферму, к овцам, чтобы показаться Свейну на глаза и не вызывать лишних вопросов. Днём возвращался, привозил еду от Мэйбл и садился в мастерской на пол, натягивая бумагу на подрамник или смешивая краски по указаниям Катлы. Он ничего не рисовал, но был незаменим: подавал кисти, подкладывал полено в печь, молча слушал, как она напевает, и ни разу не перебил.

Рисунок получался большой, тёмный и странный. На нём был Вестерхейм ночью: низкие домики, занесённые снегом, жёлтые окна, чёрная дорога, уходящая в бесконечность. Над городом стоял Хаугур, как огромное спящее животное, и в боку его была расщелина, нарисованная так, чтобы глаз возвращался к ней снова и снова. В расщелине не было ничего. Только тьма и тонкая, почти невидимая зелёная линия, там, где обычно рисуют горизонт.

Катла работала тушью, которую приносили ей по ночам, потому что, как выяснилось, когда она засыпала, кто-то подливал в банку то, что оставалось в доме от цвета: последние капли зелёного, остатки охры, чёрный, который вдруг оказывался глубоким, как озеро. Она не спрашивала, кто. Она просто говорила в темноту «я заметила», и банка наутро снова была полна.

Хильдур появилась на восьмой день. Она пришла не как в прошлый раз, во плоти, а как лёгкая тень, едва заметная на фоне лампы. Постояла за спиной Катлы, посмотрела на рисунок и сказала:

— Хорошо.

— Это ловушка, — сказала Катла.

— Это молитва, — поправила Хильдур. — Просто очень громкая.

Она наклонилась, коснулась рукой края бумаги, и по рисунку пробежала лёгкая волна, как бывает, когда ветер гладит воду. Тушь на секунду вспыхнула. Расщелина в холме стала глубже.

— Продолжай, — сказала Хильдур. — Не останавливайся. И, Катла…

— Да?

— Что бы ни случилось, не бойся цены. Она всегда справедлива. Иногда это единственное, что можно о ней сказать.

— Это утешает?

— Нет, — призналась Хильдур. — Но это правда.

Она растаяла, оставив запах мёда и дыма. Катла проводила её взглядом и вернулась к работе. Прошло ещё два дня.

Последним штрихом стала фигура. Катла нарисовала её на переднем плане, на дороге, у самого края: высокий человек в длинном пальто, со спины, с тяжёлой сумкой через плечо. Лицо она не стала прорисовывать. Оставила пустое пятно, как делают в черновиках. Она не знала, зачем. Просто почувствовала, что так надо.

Когда она закончила, было пять утра шестнадцатого января. За окном, где-то над крышами, плыла густая, тёмная, безмолвная ночь, до рассвета, которого они не увидят ещё неделю. Катла отложила кисть и очень осторожно, обеими руками, опустила рисунок на подставку.

Он был идеален. Тёмный, глубокий, тихий, с чуть заметным зелёным отблеском там, где не должно быть света. Катла отошла на два шага и поняла, что боится. Не картины. Того, что последует за ней.

Гуннар, дремавший на полу, открыл глаза, потянулся и увидел рисунок. Он ничего не сказал. Просто встал, подошёл и положил руку ей на плечо.

— Красиво, — сказал он наконец.

— Это ловушка.

— Красивая ловушка.

Из-за печи, едва слышно, как шорох бумаги в запертом ящике, раздался голос Орма:

— Принято. Одиннадцать.

— Что одиннадцать? — спросила Катла.

— Страниц, на которых пока ещё можно писать. — Голос помедлил. — Но теперь, надеюсь, не придётся.