Холодный январь

Две недели они искали камень, и за две недели не нашли ничего, кроме подтверждения того, что Эйнар Олафссон умел прятать вещи лучше, чем их красть.

Они обошли всё. Катла с лампой облазила подпол, чердак, сарай за домом и даже собачью будку, в которой никогда не жило собак. Гуннар вызвался осмотреть окрестности холма, прошёл по склону, заглядывая в каждую расщелину, и вернулся замёрзший и злой. Мэйбл, к которой они пришли за помощью, выслушала всё молча, потом достала из ящика под прилавком связку ключей и положила её на стол.

— Это от комнаты на втором этаже, — сказала она. — Эйнар платит за неё до конца месяца. Я не имею права её открывать. Но я бы очень хотела, чтобы кто-нибудь это сделал в моё отсутствие.

Они обыскали комнату за четверть часа. В шкафу висели рубашки, на столе лежали каталоги, в ванной стояли дорогие кремы. Ни камня, ни ложки, ни наперстка. Только на подоконнике, в аккуратной папке, лежала пачка бумаг, и когда Катла попыталась их достать, в комнате хлопнула дверь, и по лестнице заскрипели шаги. Они едва успели выскочить через заднюю дверь.

— Машина, — сказал Гуннар, переведя дыхание. — Чёрный внедорожник. Он никогда не оставляет его без присмотра. И там багажник с замком.

— Мы не можем взломать машину.

— Нет. Но можем её караулить.

Они караулили. Дважды Катла, закутавшись, просидела у заднего двора магазина, глядя на тёмный силуэт внедорожника. Один раз к ней подошёл Эйнар, поинтересовался, не замёрзла ли она, предложил кофе из термоса и пожелал спокойной ночи. Катла ответила, что любит смотреть на звёзды, хотя звёзд над Вестерхеймом в тот день не было вообще.

А дом тем временем таял. Это было медленно, как тает свеча, которую никто не гасит. Первого января Скопи в последний раз сумел переставить чашку: они оба с Гуннаром захлопали в ладоши, и Катла даже не заметила, как расплакалась. Второго числа он уже не мог. Третьего Орм перестал отвечать вслух, только страницы шуршали, а когда Катла заглядывала в книгу, строки на них были серые, едва различимые, как следы на мокром песке. Охра высохла в банке и стала простой коричневой пылью. Карандаши, которые она берегла, ломались при заточке.

Третьего января Гуннар решил, что с него хватит.

— Я поговорю с ним, — сказал он за завтраком, глядя в тарелку.

— Мы же договорились подождать.

— Мы ждали две недели. Они бледнеют. Хильдур давала сорок дней, прошло двадцать три, и каждый день хуже предыдущего. — Он поднял на неё глаза. — Я должен хотя бы попробовать. Он мой брат.

— Он может оказаться опасным.

— Он Эйнар, — сказал Гуннар. — Он не опасный. Он просто очень хорошо считает.

Он ушёл в десять утра, оставив шапку на столе, и Катла сначала решила, что это знак, а потом поняла, что он просто забыл. Она взяла шапку, положила рядом с лампой и села ждать.

Вернулся он через три часа. Она увидела его через окно: шёл от дороги медленно, держась за правую сторону лица, и белая куртка на воротнике была в тёмных пятнах. Катла выскочила на крыльцо, не накинув пальто.

— Что случилось?

— Ничего страшного, — сказал Гуннар и сел прямо на ступеньку. Нижняя губа у него была разбита, глаз опухал, из рассечённой брови сочилась кровь. — Мы поговорили. Потом он меня толкнул. Я упал. Он извинился. Потом толкнул опять.

— Гуннар!

— Дай я расскажу. Это важнее.

Катла принесла воды и тряпку, села рядом и принялась промывать ему лицо, пока он рассказывал. Рассказывал он коротко, как рапорт, но сквозь слова всё равно проступали подробности.

Эйнар ждал его у ангара на краю взлётной полосы, где обычно стоял маленький самолёт, раз в неделю возивший почту. Он стоял, засунув руки в карманы длинного пальто, с лёгкой улыбкой человека, который только что закончил приятный разговор.

— Я знал, что ты придёшь, — сказал он. — Ты всегда приходишь последним, кузен, но всегда приходишь.

— Где камень? — спросил Гуннар.

Эйнар не стал притворяться. Это было, пожалуй, самое страшное. Он посмотрел на Гуннара с таким спокойным сочувствием, словно собирался объяснить ребёнку, как устроен мир.

— В безопасном месте, — сказал он. — И сохранится гораздо лучше, чем под печью в старом доме без отопления. Это не кража, Гуннар. Это спасение культурного наследия. Знаешь, сколько таких камней уже сгнило? Сколько обрушилось вместе со своими домами? Я вывожу его туда, где о нём позаботятся.

— Ты вывозишь его в Сиэтл. К человеку, который заплатит больше всех.

— К коллекционеру, — поправил Эйнар. — Его зовут Харлан Брукс, он очень серьёзный человек. Он готов заплатить за камень такую сумму, что хватит и на твоего дядю, и на закладную по ферме. Да, я знаю про закладную. Все знают. — Он вздохнул. — Двадцать процентов, Гуннар. Тебе. Просто промолчать.

Гуннар молчал. Он стоял на снегу, в тонкой куртке, и вспоминал, как этот человек, ещё мальчишкой, привозил ему книги на выходные.

— Они живые, Эйнар, — наконец сказал он. — Они умирают.

— Кто?

— Те, кто в камне.

Эйнар засмеялся. Сначала тихо, потом громче, потом хлопнул себя по бедру.

— Господи. Ты правда в это веришь. Двадцать четыре года, и всё ещё блюдце с молоком. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Хульдуфольк. Скрытый народ. Это бабушкины сказки, Гуннар. Фольклор. Красивый, милый, коммерчески успешный. Я знаю сорок коллекционеров, которые платят за такие вещи огромные деньги, и ни один из них не верит, что они умирают. Я не верю тоже. Я просто знаю цену.

Тогда Гуннар сделал то, чего от себя не ожидал. Шагнул вперёд и сказал:

— Отдай камень.

— Или что?

— Или я расскажу всем.

— Кому? — Эйнар слегка улыбнулся. — Мэйбл? Свейну? Они и так не любят меня. Шерифу? Скажешь, что кузен вывез из твоего дома камень, о котором ты никому не говорил, потому что он живой? — Он покачал головой. — Ты хочешь, чтобы тебя подняли на смех на всю Аляску?

Именно в этот момент Эйнар его и толкнул. Не со злостью. Почти ласково, как отодвигают с дороги нерасторопного человека. Гуннар упал, поднялся, получил по лицу, упал снова. Эйнар посмотрел на него сверху вниз и сказал то, что Гуннар повторил Катле почти дословно:

— Покупатель прилетает восемнадцатого января, сразу после праздника, на частном самолёте. К тому времени я буду готов. Если захочешь передумать, предложение остаётся в силе до этого дня. А если нет, тебе же хуже. — Он аккуратно поправил рукав. — И, Гуннар, не трогай Катлу. Она хорошая. Она талантливая. И она мне очень пригодится для каталога.

Катла слушала, сжимая тряпку в руке так, что побелели пальцы.

— Восемнадцатого, — сказала она. — Значит, у нас две недели.

— Две недели. — Гуннар выпрямился, и от этого движения на его лице вспыхнула новая волна боли. Он поморщился, но продолжил: — Катла. Я хочу сказать кое-что. Прямо сейчас, пока не струсил.

— Говори.

— Я готов потерять семью, — произнёс он. Слова выходили с трудом, но чётко. — Эйнар — часть семьи, и если всё закончится плохо, дядя, возможно, никогда мне этого не простит, потому что для него ферма важнее всего. Но я не готов потерять тебя. И не готов потерять их. Я хочу, чтобы ты это знала. Это самое прямое, что я когда-либо говорил.

Катла положила тряпку, взяла его лицо в ладони и поцеловала в здоровую часть щеки.

— Ты не потеряешь, — сказала она. — Ни её, ни их. Я не обещаю. Но…

— Это решение, — улыбнулся Гуннар разбитой губой.

За их спинами тихо открылась дверь, и на крыльце появилась высокая фигура в овчинном тулупе. Свейн стоял там, неизвестно сколько времени, сжимая в руке старую шапку.

— Я слышал, — сказал он.

Гуннар встал, побледнел и открыл рот.

— Ферма, — продолжил Свейн, и голос у него был ровный, как лезвие. — Закладная. Он знает. Все знают. Но фермы без холма не бывает. — Он повернулся к Катле, потом снова к племяннику. — Ты не потеряешь семью. Потому что она здесь.

Он надел шапку, и по лицу было видно, что для него это была самая длинная речь за последние три года. Потом развернулся и пошёл к машине. Но на полдороге остановился и, не оборачиваясь, добавил:

— Я приведу Роба. Шерифа. Он в долгу передо мной за забор.

Катла и Гуннар остались на крыльце вдвоём. Над Хаугуром медленно, как огромный чёрный занавес, висело безмолвное, беззвёздное небо, и только где-то далеко, почти на пределе слуха, шелестели страницы книги, на которых слова ещё не совсем исчезли.