Операция «Подкладка»

В десять тридцать утра в заднем дворе дома «Валькур» стояли шесть человек, один кот и гора ящиков, под которыми, по утверждению Берты, четверть века назад скрывали угольный люк.

— Ящики с чем? — шёпотом спросил Тео.

— С пустыми бутылками из-под шампанского с банкета тысяча девятьсот девяносто восьмого года, — ответила Берта. — Мадлен велела хранить на удачу.

— Удача у нас, видимо, закончилась, — заметил Лука, снимая верхний ящик.

Операцию они разделили на роли так тщательно, что Ноэми предложила нарисовать схему, а Сесиль сказала, что схемы рисуют только те, кто собирается быть пойманным.

Тео отправился к дежурному Рене с круассанами от Анри и твёрдым намерением «случайно» опрокинуть кофе на пульт с камерами. «Я всё время что-нибудь опрокидываю, — заверил он. — Просто на этот раз нужно сделать это вовремя». Ноэми выбрала вестибюль и первых фотографов: «Я упаду в обморок красиво, с поворотом и рукой на лбу. Изольда займётся мной минут на десять». Сесиль осталась в студии готовить иглу и платье. Лука взял на себя двор и страховку. А Джулия должна была спуститься.

Люк открылся с протяжным скрипом, от которого у Берты дрогнули очки, а Кутюр прижал уши. Под ним зияла тёмная наклонная труба, обшитая железом, чёрная от старой угольной пыли, и пахло из неё сыростью и чем-то металлическим.

— Прямо туда? — спросила Джулия.

— Не бойтесь, — сказала Берта. — Это обычная горка. Только без радости.

— А кот?

— Кутюр пойдёт первым. Он знает дорогу.

Рыжий кот посмотрел на люк с явным неудовольствием, но потом грациозно спрыгнул в трубу и исчез. Через секунду снизу донеслось тихое «мяу», означавшее, по-видимому, «всё в порядке, но вы идиоты».

Джулия перекрестилась, чего не делала с детства, закинула за спину лёгкий рюкзак с фонарём, перчатками и пустым кейсом для выкроек, и села на край.

— Лука.

— Да?

— Если что, скажи Сесиль, что рукав двенадцатого не надо исправлять.

— Я скажу ей, что ты вернёшься, — ответил он. — Это важнее рукава.

Она оттолкнулась.

Спуск оказался короче, чем она боялась, и грязнее, чем она ожидала. Железо скользило под ладонями, пыль забивалась в нос, где-то над головой уменьшался квадрат света, и вдруг труба кончилась, и Джулия вылетела прямо на кучу старых мешков, подняв столб чёрного облака.

— Апчхи! — сказала она.

Кутюр сидел неподалёку на полке и смотрел на неё с выражением «я так и знал».

Архив без света напоминал склеп: серые коробки стояли вдоль стен, как строй спящих солдат, а луч фонаря ложился на ярлыки с датами. Кутюр спрыгнул с полки и пошёл вперёд, беззвучно, как тень, и Джулия двинулась за ним мимо стойки с зелёной лампой в дальний угол подвала, где стоял массивный деревянный шкаф с медными ручками. «Н» была в нижнем ряду.

Она сдвинула шкаф. Он поддавался неожиданно легко: на роликах, как театральная декорация. За ним в стене матово блестела железная дверца сейфа с четырьмя окошками для цифр.

— Четыре, семь, два, девять, — проговорила Джулия, поворачивая колёсики. Руки у неё дрожали. — Только бы не ошибиться. Только бы не…

Щёлк.

Дверца отошла на сантиметр, и из сейфа пахнуло лавандой.

Внутри лежали три вещи. Первой была широкая плоская шкатулка, обтянутая тёмной кожей, на крышке которой вытиснена буква «М». Джулия открыла её и замерла. Внутри, переложенные тонкой бумагой, лежали аккуратные треугольнички. Срезанные углы с рисунков. Сто с лишним, на каждом чернильная подпись «М. Валькур» и дата. Все двенадцатилетней давности. Двенадцать лет они ждали, чтобы кто-нибудь вернул их на место.

Вторым был рулон выкроек, свёрнутых трубкой, перевязанных красной лентой. Бумага желтела на сгибах, а на полях виднелись пометки острым, летящим почерком: «Не трогать кривизну», «Рукав — как вздох», «Для Ноэми, если вырастет». Джулия фыркнула, не выдержав, и тут же прикрыла рот ладонью.

Третьим был конверт из плотной кремовой бумаги, запечатанный красным воском. На нём одно слово: «Девочке».

Она взяла его, прижала к груди, как дети держат письма от тех, кого больше нет, и очень осторожно положила в рюкзак вместе с шкатулкой и рулоном. Сейф закрыла, шкаф придвинула обратно. Кутюр терпеливо сидел рядом и смотрел на неё жёлтыми глазами.

— Спасибо, — шепнула она коту. — Ты настоящий профессионал.

Кот зевнул.

Обратный путь оказался сложнее. Труба шла вверх, скользкая, чёрная, с единственной ржавой скобой на высоте человеческого роста. Джулия подпрыгнула, ухватилась за скобу и, упираясь коленями в стенки, поползла, как печная ласточка. Рюкзак тянул назад. Кутюр, не дожидаясь, одним прыжком взлетел наверх и исчез, будто его там никогда и не было.

Она была уже в паре метров от квадрата света, когда услышала над собой шаги. Не лёгкие шаги Луки и не быстрые Берты. Размеренные, неторопливые, с лёгким цоканьем трости по камню.

Джулия застыла.

— Месье Морель, — раздался знакомый, мягкий голос. — Позвольте узнать, что вы делаете во дворе без пропуска?

— Снимаю кота, — невозмутимо ответил Лука. — Он очень фотогеничен. Вот, смотрите, на заднем плане ящики, на переднем он. Композиция.

— Кот, — повторил Бреваль.

— Рыжий. Сидит с видом человека, у которого украли воскресенье. Образ дома «Валькур», если хотите.

Наступила пауза. Джулия висела в трубе, вцепившись пальцами в скобу, и ей казалось, что собственное дыхание слышно на весь двор. Сквозь щель в крышке люка она различила кусочек начищенного ботинка и серого пальто. Бреваль стоял всего в двух шагах.

— Любопытно, — произнёс он негромко. — Эти ящики стояли иначе. Вчера. Угол был другой.

— Может, ветер, — сказал Лука.

— Ветер не умеет ставить ящики по ранжиру.

— Ваш двор, мсье Бреваль. Вам виднее.

Тишина.

Потом трость стукнула о камень. Раз. Другой. Бреваль отошёл на несколько шагов, и Джулия услышала, как он остановился возле люка, но не наклонился, а просто постоял. Через минуту, показавшуюся ей часом, он негромко сказал:

— Мадам Ренар ждёт вас в вестибюле, месье Морель. Говорят, у нас там обморок.

— Уже иду.

Шаги удалились. Хлопнула дверь. Во дворе стало тихо. Люк приоткрылся, и в проёме показалось лицо Луки, бледное, с лихорадочно блестящими глазами.

— Давай руку, — сказал он. — Быстро.

Она выбралась на свет, чёрная от копоти с головы до ног, с рюкзаком за плечами. Лука схватил её за запястье и на секунду замер, глядя на неё как-то особенно.

— Ты вся в угле, — сказал он.

— Знаю.

— Это самое красивое, что я видел сегодня.

— Лука, у тебя, кажется, жар.

— Возможно. — Он наконец улыбнулся. — Нашла?

Она молча расстегнула рюкзак. Лука увидел шкатулку, увидел рулон, увидел кремовый конверт с красной печатью и очень тихо выдохнул, как человек, у которого с плеч упал мешок цемента.

Сесиль они нашли в студии за закрытой дверью. Старшая швея не стала спрашивать ничего, только кивнула, выслушала короткий отчёт и тут же принялась за дело.

— Бреваль обыщет всех, — сказала она, выкладывая на стол иглы, шёлковые нитки и тончайшие полоски бумаги. — Шкафчики, сумки, карманы. Но платье он не обыщет. Оно выйдет на подиум под глазами у двух сотен людей и не раньше, чем он сам этого захочет.

— Вы хотите зашить доказательства в подкладку? — догадалась Джулия.

— В платье Мадлен. — Сесиль подняла на неё глаза. — Уж оно-то лучше любого сейфа сохранит то, что она в него вложила.

Она работала быстро, как человек, делающий что-то в тысячный раз. Срезанные уголки, один за другим, исчезали между слоями шёлка, и каждый шов ложился так ровно, что только очень внимательный глаз заметил бы утолщение. Рулон выкроек Сесиль вдвое обернула старой простынёй и спрятала в кладовой среди тюков с тканью, где любой сыщик увидел бы только белое на белом. К одиннадцати пятидесяти платье «Вечер номер девять» снова висело на манекене, тёмно-синее, с тонкой золотой нитью по подолу, и если бы кто-то сказал, что оно внутри стало на несколько граммов тяжелее, это можно было бы списать на сырую погоду.

Кремовый конверт с красной печатью Джулия не отдала никому. Она спрятала его во внутренний карман рабочего жилета, ближе к сердцу, и пообещала себе: вскроет, когда всё закончится. Или когда станет совсем плохо.

Она вытерла лицо влажной салфеткой, вымыла руки и посмотрела на часы.

Без десяти двенадцать.

Пора было идти в кабинет к Бревалю.