Закрытая дверь

Гладильная комната дома «Валькур» была единственным местом, куда Бреваль не заходил принципиально: он считал, что пар вредит воротничкам, а швеи считали, что воротнички вредят людям. Под низким потолком шипели утюги, в воздухе висел влажный запах горячего хлопка и крахмала, а в углу стоял огромный стол, на котором когда-то раскраивали шторы для оперного театра.

Берта водрузила Кутюра на гладильную доску, как на трон, расправила шаль, которую ей по дороге вернул Тео, и оглядела собравшихся. Их было шестеро: Джулия, Лука, Сесиль, Тео, Ноэми и она сама. Если бы кто-то нарисовал эту картину, подпись гласила бы: «Заговор в крахмале».

— Мадлен Валькур, — сказала Берта, — взяла меня в дом, когда мне было шестнадцать. Пятьдесят восемь лет назад. Я мыла полы и подавала булавки. Она сказала, что у меня руки хорошие, а голова ещё лучше, и разрешила остаться. Сорок шесть лет мы были вместе. А потом она заболела.

В комнате стало тихо. Только утюг в углу выпустил долгую струю пара, как вздох.

— Когда она поняла, что времени мало, она позвала меня в архив и сказала: «Берта, я оставлю тебе одну тайну. Огюстен уже несколько лет приходит ко мне по ночам и копирует мои эскизы. Я знаю, потому что оставляю на них волосок, и утром волоска нет. Я не стану его выгонять, потому что он нужен дому. Но когда меня не станет, он скажет, что это всё его».

— И вы молчали двенадцать лет? — спросил Лука.

— Нет. Я шесть раз ходила к нему, — сухо ответила Берта. — Сначала просила, потом требовала, потом угрожала. Он улыбался и говорил: «Мадемуазель, у вас нет доказательств». И был прав. Потому что подписи, единственное, что связывает рисунки с Мадлен, она срезала собственной рукой. Они лежат в сейфе. В моём архиве. За шкафом с каталогом на букву «Н».

— Подписи, — повторила Джулия. — И что-то ещё?

— Оригиналы выкроек, по которым шили первые модели. Бумага с её пометками, её рукой, с датами. И письмо, она написала его перед смертью, заверила у нотариуса и запечатала. — Берта нахмурилась. — Я ни разу его не открывала. Мадлен велела: «Только если придёт девочка с ключом». И, вот, вы пришли.

Лука тихо присвистнул. Тео, сидевший на гладильной доске рядом с котом, потянулся было погладить Кутюра, но тот так на него посмотрел, что рука вернулась обратно.

— А зачем ему коллекция именно сейчас? — спросила Ноэми. — Он двенадцать лет выпускал чужие рисунки. Почему вдруг такая суета вокруг одного показа?

— Потому что это последняя папка, — сказала Берта.

Все повернулись к ней.

— «Осень. Не для показа». Больше рисунков нет. Он выпускал по два показа в год: весну и осень. Двенадцать лет, двадцать четыре коллекции. И всё, что было у Мадлен, кончилось. Завтра, то есть сегодня, Огюстен Бреваль выйдет на подиум с последним, что у него есть, а потом ему придётся придумывать своё.

— А своего у него нет, — пробормотала Сесиль.

— Не только в этом дело, — вмешался Тео и, смутившись под взглядами, быстро опустил глаза в планшет. — Я… случайно слышал. У нас в зале сегодня сидит группа «Равель»: те, что покупают дома моды. Говорят, после показа они подпишут документы. Бреваль продаёт «Валькур».

— Продаёт дом? — переспросила Джулия.

— С потрохами. С архивом, с именем, с нами. Деньги получит он. Мадлен получит ничего. — Тео поднял глаза. — А я думал, это слух про кофемашину.

Наступила тишина. Затем Сесиль сняла с шеи ключи на цепочке, положила их на стол и сказала:

— Тогда, значит, надо заходить в архив.

План родился не сразу и не без споров. Сначала Тео предложил отключить электричество, но выяснилось, что сигнализация питается от отдельного генератора. Потом Ноэми предложила упасть в обморок на пороге: «Я умею, я репетировала, у меня получается очень красиво», на что Сесиль заметила, что обморок оставим на крайний случай. Лука предложил взломать дверь, и ему напомнили, что он фотограф, а не взломщик. Он обиделся. Кутюр, казалось, наблюдал за обсуждением с тихим сарказмом.

Спасла положение Берта.

— В подвале три входа, — сказала она, садясь поудобнее. — Парадная дверь, на ней Бреваль поменял замок. Служебная, там ключ только у него. И угольный лаз.

— Какой лаз? — спросил Тео.

— Дом старый. До войны здесь топили углём, и в подвал спускали уголь через люк во дворе. Потом перешли на газ, люк заколотили и завалили ящиками. Знали о нём двое: я и Мадлен. Мадлен выходила через него по ночам, когда не хотела, чтобы её видели. — Берта сделала паузу. — Лаз узкий. Взрослый мужчина не пройдёт. Тео, вы тоже не пройдёте.

— Я худой!

— Вы длинный. Это хуже.

Все посмотрели на Джулию.

— Я? — сказала она.

— Вы единственная, кто и пройдёт, и найдёт то, что нужно. — Берта кивнула. — Вы умеете читать детали. А там без этого не обойтись. Потому что сейф не открывается ни ключом, ни цифрами, которые я знаю.

— А как?

— Код. Мадлен не сказала мне, какой. Сказала: «Он на подоле. У того, кто умеет читать швы».

Джулия почувствовала, как мурашки пробежали по спине.

— На платье, — произнесла она. — «Вечер номер девять».

— Только Сесиль может достать его из кладовки, и только пока Бреваль не видит. — Берта посмотрела на старшую швею. — Принесёшь?

Сесиль молча встала и вышла. Через пять минут она вернулась, неся перед собой чехол, как несут реликвию. Молния расстегнулась, платье вышло наружу и упало на стол, широко раскинув тёмные слои. В свете гладильной лампы цвет его казался почти чёрным, с едва заметным зеленоватым отливом. По нижней кромке, вышитые серебром, бежали те же странные узоры: не то волны, не то ноты, не то слова на неизвестном языке.

Джулия наклонилась. Она давно привыкла разглядывать мелочи: на аукционах, в музеях, в блокнотах, на уроках у тёти. Она вспомнила все свои детские игры, когда прятала в рисунках числа, чтобы никто не нашёл. Прищурилась.

— Это не волны, — медленно сказала она. — Это не ноты. Посмотрите на гребни.

— Какие гребни? — спросил Лука.

— Каждый слой подола вышит волнистой линией. Но у каждого слоя гребней разное число. — Она провела пальцем над первым слоем, не касаясь ткани. — Раз, два, три, четыре. Здесь четыре. Здесь, на втором, — она пересчитала дважды, — семь. На третьем два. На четвёртом девять.

— Четыре, семь, два, девять, — повторил Тео, записывая в планшет.

— Девятый вечер. Последняя цифра, — сказала Сесиль тихо. — Она всегда считала только до девяти.

— Но сейф в подвале, а подвал заперт, — напомнила Ноэми.

— Подвал заперт для тех, кто ходит дверями, — сказала Берта и впервые за утро улыбнулась. Улыбка вышла острая и хищная, как у кошки, которая нашла незапертую форточку. — А вот для тех, кто ходит углём…

Кутюр на гладильной доске лениво поднялся, потянулся и мягко спрыгнул на пол, как будто понял, что обсуждение окончено и пора переходить к действиям.