Ложный след

Кабинет Бреваля пахнул сандалом и кожей. Тяжёлый письменный стол, на нём одна-единственная лампа, один блокнот и ни единой бумажки лишней: порядок человека, который прячет беспорядок внутри. Стену за его креслом занимала огромная фотография: Мадлен Валькур в рабочей блузе стоит у манекена с булавкой в зубах и улыбается так, будто знает ответ на вопрос, который ей ещё не задали.

Джулия смотрела на эту фотографию гораздо дольше, чем требовала вежливость.

— Она была удивительной женщиной, — произнёс Бреваль, не поднимая глаз от блокнота. — Я ей многим обязан. Садитесь, Ферран. Нет, пожалуйста, не стойте. Вы выглядите так, будто ночевали в трубе.

Она замерла на полшага. Бреваль улыбнулся.

— Образно говоря. Вы ведь не спали. Я тоже.

— Я пришла ответить на ваше предложение, мсье Бреваль.

— Надеюсь, положительно. — Он отложил ручку и сложил руки на столе, как человек, которому не о чем волноваться. — Я человек терпеливый, но показ через восемь часов. Мне нужен ответ.

Она могла соврать, выиграть время. Но когда она снова взглянула на женщину с булавкой, слова встали на место сами.

— Нет, — сказала Джулия. — Спасибо за предложение. Нет.

Улыбка Бреваля не дрогнула. Только в уголках глаз что-то стало тоньше, как лёд на ручье.

— Вы уверены?

— Да.

— Это очень искренне и очень глупо. — Он откинулся в кресле. — Мир ценит не честность, а результат. Я предлагал вам результат. Вы выбираете принципы. Что ж, они хорошо греют зимой, особенно тех, кому больше нечем.

— До свидания, мсье Бреваль.

— До скорого, — мягко ответил он, и в этом «до скорого» Джулии послышалось что-то липкое, неприятное, как прикосновение к холодному стеклу.

В тринадцать ноль-ноль её позвали в студию.

— Все, пожалуйста, на минуту, — раздался голос Изольды Ренар, непривычно торжественный. — Мсье Бреваль хочет сказать несколько слов.

Швеи оторвались от машинок. Ноэми, стоявшая на подставке в платье номер четыре, повернула голову. Сесиль у окна подняла взгляд поверх булавок. В дверях стоял Бреваль с Рене, начальником охраны, огромным лысым мужчиной, похожим на добродушный шкаф, а за ними держалась Ренар с лицом, на котором читалась смесь любопытства и ужаса.

— Друзья, — начал Бреваль, — мне нелегко это говорить. Сегодня утром обнаружилось, что из моего кабинета пропали некоторые материалы: эскизы финального выхода. Мы всё перепроверили. Рене любезно согласился осмотреть шкафчики персонала. Это формальность, и я прошу отнестись с пониманием.

— Какие эскизы? — спросил Тео.

— Те, что составляют сердце сегодняшнего показа, — ровно ответил Бреваль. — Рене.

Рене молча пошёл вдоль стены с рядами металлических шкафчиков. Он открывал их по очереди, заглядывал внутрь, закрывал. У Ноэми нашёл три помады и ватных дисков на небольшой магазин. У Тео пакет сухариков и портрет кота на заставке планшета. Дошёл до шкафчика под номером четырнадцать и замер.

Шкафчик Джулии никогда не запирался. В нём лежали тапочки, запасная кофта и банка растворимого кофе, который она прятала от Сесиль. Рене запустил руку вглубь, нашарил что-то под свитером и вытащил толстую кожаную папку на молнии.

— Вот, — сказал он, и в голосе его прозвучало искреннее сожаление.

Бреваль подошёл, расстегнул молнию и достал лист. На нём были тончайшие карандашные наброски: платья, силуэты, сочетания тканей. Джулия не успела разглядеть, потому что Бреваль нарочито аккуратно положил листок обратно и достал из папки второй предмет: белый конверт, перетянутый резинкой.

— И это. — Он вскрыл конверт и показал всем пачку банкнот. Пять тысяч евро, по прикидке Джулии, глядя издалека. Рядом лежала карточка с золотым тиснением и короткой надписью: «Мэзон Лавуа. С благодарностью».

В студии стало так тихо, что слышно было, как за окном голубь уронил пёрышко.

— «Лавуа», — медленно произнёс Бреваль. — Наши давние конкуренты. Те самые, что на будущей неделе открывают собственный показ в Милане. Они бы много дали за то, чтобы увидеть мои эскизы заранее.

— Это не моё, — сказала Джулия.

— Я надеялся, что вы так скажете.

— Эскизы не мои. Деньги не мои. Шкафчик никогда не запирается, любой мог…

— Любой, у кого был ключ от студии и повод ходить по ней ночью, — мягко закончил Бреваль. — Рене сообщил мне, что камера на лестнице засняла вас в шесть утра, с чехлом на спине и с мопедным шлемом в руках. С выражением лица, если позволите, человека, который крадёт.

— Я несла платье из архива по вашему поручению!

— Платье вы вернули только под утро и по пути, видимо, побывали в разных местах. Я допускаю, что вас кто-то подтолкнул, использовал вашу молодость. Но факты остаются фактами.

— Это подстава! — Ноэми спрыгнула с подставки, чуть не запутавшись в подоле. — Это самая очевидная подстава в мире, мсье Бреваль, у вас даже конверт перетянут по-вашему, у вас на пальце след от этой резинки, я вижу!

— Мадемуазель Ноэми, — Бреваль повернулся к ней с самой благожелательной улыбкой. — Вам сегодня выходить на подиум. Не усложняйте себе день.

Ноэми замолчала, часто моргая. Сесиль встала.

— Огюстен, ты двенадцать лет мне врёшь, но на моих глазах ты не посмеешь…

— Мадам Сесиль, прошу вас. — Он поднял руку. — Я не вызываю полицию. Это было бы вульгарно в такой день, в доме, где всё держится на репутации. Из уважения к возрасту и к юности мадемуазель Ферран я предпочитаю решить вопрос мягче. Джулия, вы отстраняетесь от работы до окончания показа. Пропуск, пожалуйста. Рене проводит вас.

Джулия не шевельнулась. Тео побледнел. Сесиль сжала булавки в кулаке так, что побелели костяшки. В глубине студии кто-то тихонько всхлипнул: молодая швея, которая вчера просила Джулию подшить ей рукав.

Она медленно расстегнула лямку на шее, сняла бейдж и положила на ближайший стол. Рука её не дрожала. Она сама удивилась этому.

— Вы совершаете ошибку, — сказала она негромко.

— Я совершаю только те ошибки, которые у меня получаются очень хорошо, — ответил Бреваль. — Рене, пожалуйста.

Рене положил ей на плечо огромную ладонь, на удивление бережно, и повёл к лестнице. По дороге она оглянулась. Ноэми стояла с красным лицом и сжатыми кулаками. Тео беззвучно шевелил губами: «Я что-нибудь придумаю». Сесиль смотрела прямо, и во взгляде её читалось: «Держись».

Лука стоял у стены с камерой в руках и не двигался. Лицо у него было странным: белым, как бумага, и очень сосредоточенным. Когда их глаза встретились, он едва заметно качнул головой, и Джулия не поняла: «подожди» это или «я с тобой».

Рене довёл её до выхода, придержал дверь и сказал неожиданно мягко:

— Вы не похожи на воровку, мадемуазель.

— Спасибо.

— Но я только охранник.

Дверь закрылась.

Площадь Сен-Орельена в час дня была залита жёлтым осенним светом. У фонтана сидели туристы, вдоль кафе ходили официанты с подносами, на лавочках грелись голуби. Джулия вышла на ступени дома «Валькур» и вдруг поняла, что у неё нет ни пропуска, ни рабочего места, ни права зайти внутрь, а в рюкзаке только перчатки, фонарь и пустой кейс.

Она села на скамейку под платаном. Закрыла глаза.

Телефон звякнул. Сообщение.

«Предложение действительно до 18:00. Вы можете просто написать «да». Обвинения исчезнут. Платье вернётся на подиум. Ваше имя появится на афише. Подумайте, Ферран. О. Б.»

Она смотрела на экран долго. Пальцы сами потянулись к клавиатуре. «Да» — всего две буквы, одна рука, одно движение. И дальше всё станет просто и красиво: аплодисменты, шампанское, её имя…

И пустой гостиничный номер.

Вдруг она вспомнила Берту: «Если вам что-нибудь покажется, не верьте. А если не покажется, всё равно не верьте». Вспомнила Сесиль с иголкой. Вспомнила Ноэми, которая назвала подставку «самой очевидной в мире». Вспомнила Луку, бледного, с камерой, и записку: «Я у мопеда. Не ушёл».

— Правило первое, — прошептала она в пустоту. — Не оставаться одной. А я сижу на скамейке, и все, кому я верю, остались внутри.

Но платье, платье в кладовой, всё равно казалось ей надёжнее тех, кто был рядом. Оно не лгало, не улыбалось, не предлагало сделок. Оно просто показывало. И Джулия впервые в жизни поймала себя на крамольной мысли: может быть, шёлку можно верить больше, чем людям.

Тень упала на скамейку. Она подняла голову.

Перед ней стоял Лука с мопедным шлемом в одной руке и маленьким ноутбуком, прижатым к груди, как щит.

— Вот ты где, — сказал он. — У меня для тебя кое-что есть.