Ночь в типографии

Типография синьора Пеллегрини ночью оказалась совсем другой. Днём она была шумной и деловой, как вокзал. После полуночи в ней стало тихо и тепло, как в доме, где все наконец легли спать, а одна лампа осталась гореть для тех, кто запоздал.

Машина урчала ровно, перекатывая валики, и воздух пах горячей бумагой, краской и ещё чем-то сладким: синьор Пеллегрини сварил в термосе какао. Он налил его всем в разномастные кружки с отбитыми краями, а себе в стаканчик с надписью «Лучший дедушка Болоньи», который внучки, по его словам, подарили ему назло.

— Напечатаем три разворота для комитета, — объяснял он, поглядывая на пробные оттиски. — Это называется «контрольный тираж». Тридцать копий, чтобы каждому члену комитета хватило, и ещё пару запасных, если кто-то решит унести домой на память. Бумага дорогая, но я вам скажу: плохую бумагу ставят на то, чего не жалко. А это жалко.

К полуночи в типографию подтянулись все. Эмилия принесла пирожные и принялась раскладывать оттиски по папкам с таким серьёзным видом, будто от этого зависела судьба государства. Томмазо, вечно робкий, вдруг обнаружил, что умеет обращаться со складным ножом для бумаги, и теперь резал листы, как пират. Лука привёл Фабиолу: она села на стул в углу, глядя на всех виновато, и Джулия подошла к ней сама, села рядом и сказала просто:

— Спасибо, что рассказала.

— Я должна была раньше, — прошептала Фабиола.

— Ты рассказала вовремя. — Джулия коснулась её руки. — Этого достаточно.

Фабиола заплакала, быстро вытерла глаза и с яростью принялась вязать.

Маттео и Джулия работали рядом. Он вынимал из машины тёплые листы, она проверяла каждый на просвет: нет ли смещения, нет ли пятен. Они стояли почти плечом к плечу, и их локти иногда соприкасались, и оба делали вид, что не замечают. Ни один не говорил о том, что случилось на скамейке. Но воздух вокруг них был плотным, как перед грозой, в которой нет ничего страшного.

— Знаешь, — сказал синьор Пеллегрини, ставя кружку на подоконник, — я всю жизнь печатаю чужие слова. Тысячи страниц. И знаете, что я понял? Номер альманаха можно закрыть, а вот то, что мы успели напечатать, останется. Оно лежит в библиотеках, на чердаках, в старых сумках. Годами лежит и ждёт, пока кто-то откроет. Поэтому я никогда не печатаю плохо. Даже если платят мало.

— Ваш отец тоже печатал «Портик»? — спросила Джулия.

— Печатал. — Лицо старика потеплело. — Я тогда был совсем мальчишкой и всё время путался под ногами. Помню, как приходили студенты. Горластые, дерзкие. И один из них, тощий такой, с глазами как у птицы… — Он повернулся к Маттео. — Твой дед. Я не сразу понял, что ты внук. У тебя его манера щуриться на свет.

Маттео поднял голову.

— Вы его знали?

— Витторио Бьянки? Конечно. Он приходил с коробкой плёнки, в которой были все его фотографии. И с девушкой, которая писала подписи. — Синьор Пеллегрини задумчиво почесал нос. — Я не помню, как её звали. Помню только, что они всё время смеялись. И что дед твой всегда просил отпечатать одну лишнюю копию. «Для неё, — говорил, — чтобы не забыла». А она, представляешь, каждый раз делала вид, что ей неинтересно.

— Что за девушка? — Маттео подался вперёд.

— Не помню, сынок. Так давно было. — Старик махнул рукой. — Спроси у неё сам, если найдёшь.

Эмилия вдруг тихо охнула.

Все повернулись. Она сидела в углу на перевёрнутом ящике, с телефоном в руках, и лицо у неё было такое, как у человека, который сначала не поверил, а потом поверил слишком сильно.

— Что там? — спросил Лука.

— Я хотела посмотреть, как выглядит заявка «Ленты» на грант. — Эмилия говорила медленно, подбирая слова. — Она лежит в открытом доступе на сайте университета. Там у них список всех заявителей и приложения. Я просто хотела понять, какая она, эта «Лента», чтобы знать, с кем мы боремся. А там…

Она передала телефон Джулии.

Джулия взяла. На экране был PDF, плотный от мелкого шрифта: заявка на студенческий грант по направлению «Медиа и литература». Заявитель: Ариана Моска. Проект: онлайн-журнал «Лента». В приложении 3 значилось: «Образцы авторской поэзии, созданной под руководством заявителя». Джулия прокрутила страницу.

Три стихотворения. Три текста, набранных аккуратным шрифтом, под заголовком «Ариана Моска. Цикл "Тишина под арками"».

Она знала каждую строку.

Первое она написала в феврале прошлого года, когда ещё дружила с Арианой. Второе сочинила в автобусе по дороге домой. Третье написано той ночью, когда она впервые показала подруге тетрадь. Она помнила, как ручка дрожала, как чернила сели кляксой в третьей строфе. Клякса даже была воспроизведена в PDF: Ариана, видимо, переписала с фотографии вместе с дефектом.

— Это мои, — сказала Джулия очень тихо. — Это все мои.

— Дата подачи, — прошептала Эмилия. — Смотрите внизу. Двадцатое сентября.

— Раванелли объявила об условии шестого октября, — медленно проговорил Маттео. — Значит, она подала заявку за две недели. До того, как всё началось.

— Она знала, — выдохнул Лука. — Она знала заранее, что альманах собираются закрывать. И заранее вписала себя в грант за счёт твоих стихов.

В типографии стало так тихо, что слышно было только ровное дыхание машины.

Джулия смотрела на экран. Она ожидала, что почувствует ярость, и ярость пришла, но не такая, как она думала. Не горячая и слепая, а ясная, холодная, очень спокойная. Как вода в колодце. Она вдруг увидела всё целиком: не злодейку из сказки, а человека, который решил, что чужое талантливое можно взять, потому что хозяин всё равно прячет. И ещё она увидела себя: человека, который сам положил это чужое в самое доступное место.

— Это не шантаж, — сказала она вслух. — Это воровство. Настоящее.

— Что будем делать? — спросил Маттео.

Все смотрели на неё. Джулия подняла голову.

— Мы напечатаем номер. Утром пойдём к Раванелли и покажем ей заявку. Тетрадь у меня. С датами, с кляксой, с почерком. — Она вздохнула. — И я больше не боюсь, что она выложит остальное. Потому что пусть выкладывает. Я напишу лучше.

Синьор Пеллегрини, который слушал всё это, опираясь на станок, торжественно кивнул.

— Вот это правильный редактор, — сказал он. — Хорошему редактору не страшны ошибки. Только вранье.

Они работали до рассвета. К пяти утра первая стопка была готова, и в воздухе стоял густой запах свежей краски. Эмилия заснула на ящике с бумагой, сложив ладони под щёку. Томмазо тихо похрапывал на подоконнике. Лука с Фабиолой делили одно пальто на двоих, сидя на ступеньках.

Маттео и Джулия вышли на улицу вдохнуть. Небо над аркадами светлело, стекло в окнах напротив стало бледно-розовым. Холод был пронизывающим и чистым. Редкие прохожие шли по пустым плитам, и звук их шагов был похож на медленный дождь.

Они стояли у колонны, плечом к плечу. Джулия держала в руках свежий оттиск третьего разворота, ещё тёплый.

— Знаешь, о чём я думаю? — спросил Маттео.

— О чём?

— О девушке, которая писала подписи. И о том, что мой дед просил каждый раз лишнюю копию. — Он усмехнулся. — Кажется, у нас в семье это наследственное.

— Что?

— Печатать лишнюю копию для того, кому не решаешься отдать.

Она посмотрела на него. Он смотрел на неё. На улице впервые за долгую ночь стало совсем тихо.

— Мне нужна одна, — сказала Джулия. — Лишняя.

— Я уже отложил, — ответил Маттео.

Он достал из-за пазухи сложенный вчетверо оттиск третьего разворота и протянул ей. Их пальцы соприкоснулись, и на этот раз никто не сделал вид, что не заметил.