Тот, кто молчит

В пятницу в восемь утра Лука Греко постучал в дверь квартиры Маттео так, что с вешалки упала дедовская камера, лёгонько стукнувшись о тумбочку.

— Не трогай, — сказал Маттео, подхватывая её. — Это единственная вещь в этом доме, которую я ценю.

— Это что-то новенькое. — Лука вошёл, не дожидаясь приглашения, и поставил на стол бумажный пакет с горячими булочками. — Одевайся. Нам нужно поговорить. Не здесь. У меня внизу Эмилия с Фабиолой и они обе похожи на людей, которые собираются сообщить что-то ужасное.

— Я никуда не пойду.

— Пойдёшь. Потому что ты идиот, а я твой лучший друг, и в таких случаях друзья действуют методом силы.

Маттео хотел возразить, но взглянул на лицо Луки, обычно беспечное, а сегодня странно серьёзное, и надел куртку.

Они сидели в дальнем углу маленькой остерии под арками на Виа Оберданн, куда по утрам ходили одни пенсионеры да студенты, которые не успели выспаться. Фабиола с вязанием, сегодня непривычно скомканным, сидела сгорбившись над чашкой. Эмилия вертела в пальцах салфетку, превращая её в мелкие клочки.

— Расскажи ему, — тихо сказал Лука.

Фабиола подняла глаза. Они были красными.

— Я живу с Арианой, — сказала она. — Мы соседки в общежитии. Уже второй год.

— С какой Арианой? — не понял Маттео.

— С Арианой Моска. Главным редактором «Ленты».

Он почувствовал, как внутри что-то холодеет.

— Продолжай.

Фабиола рассказывала сбивчиво, глядя в стол. Ариана с осени не спала нормально: по ночам сидела над ноутбуком, а когда Фабиола заглядывала в комнату, закрывала крышку. В сентябре она узнала от знакомой из университетской канцелярии, что «Портик» собираются закрыть, если не выйдет новый номер. Ариана смеялась до слёз. Потом сказала: «Теперь у меня есть шанс». Фабиола не поняла, о чём речь. Поняла только вчера, когда увидела, как Ариана вечером публикует пост и бормочет себе под нос: «Прости, Джу. Но ты сама виновата».

— А что в тетради? — спросил Маттео. Голос его вдруг стал чужим.

— Фотографии. — Фабиола сглотнула. — Целая папка. Страницы какой-то тетради, мелкий почерк, зелёная обложка. Она показывала её кому-то по видеозвонку, я слышала. Говорила: «Это моя страховка». А ещё она репетировала, понимаешь? Я иногда слышу через стену. Говорила вслух: «Если откажешься, твои стихи увидит весь университет. Ты же знаешь, как я умею оформлять».

Лука стукнул кулаком по столу так, что звякнули чашки.

— Она шантажирует Джулию уже два месяца, — выговорил он сквозь зубы. — Вот что происходит. А мы все ходили и удивлялись, почему человек бледный, почему не отдаёт текст.

Маттео сидел неподвижно. Он смотрел в чашку, где остывал нетронутый кофе, и видел перед собой лицо Джулии на Сан-Лука: полшага назад, телефон в руке, глаза, в которых было столько страха, что он тогда принял его за отвращение. Он вспомнил, как сказал вчера: «Я не могу работать с человеком, который мне не говорит правду». И как она кивнула. И как вежливо вышла.

— Я идиот, — сказал он.

— Я же говорил, — заметил Лука.

— Заткнись, Лука. — Но в голосе не было злости.

Эмилия подняла голову. В её глазах стояли слёзы.

— Я не знаю, что делать. Но я не хочу, чтобы «Портик» закрыли. И чтобы она… чтобы Джулия… чтобы с ней так.

— Мы что-нибудь придумаем, — сказал Маттео. Он встал. — Сначала мне нужно найти её.

Он нашёл её на Санто-Стефано, на той самой скамейке, где они никогда не договаривались встретиться и где оба оказывались сами собой. Джулия сидела с тетрадью на коленях и смотрела прямо перед собой. На ней было пальто, слишком лёгкое для декабря, и руки без перчаток покраснели.

Он сел рядом, не касаясь. Она не повернулась.

— Если пришёл сказать, что я уволена, — проговорила она, — то я уже написала заявление. Оно в сумке. Раванелли получит его в понедельник.

— Я не пришёл увольнять.

Он достал из рюкзака толстый коричневый конверт и положил на скамейку между ними.

— Что это?

— То, что я должен был показать тебе давно. Открой.

Она не хотела. Он понял это по тому, как её пальцы замерли на краю конверта. Потом она всё-таки развязала шнурок и вытряхнула на колени горсть отпечатков.

Там были все. Каждый кадр, который он снял за эти два месяца, до последнего. Он забрал их вчера из лаборатории: синьора Агнеза отдала их с каким-то особенным выражением лица, будто знала что-то, чего он не знал сам. Джулия смеётся над голубем. Джулия идёт по аркаде с сумкой у груди. Джулия в типографии, ладонью на холодном металле. Джулия на Сан-Лука, когда они ещё считали арки, и он нажал на спуск, пока она не видела: профиль, прядь у щеки, каштан в пальцах. И десятки других. Целая дорога, составленная из мгновений, о которых она не знала.

— Я не умею снимать красоту, — сказал Маттео. — Я говорил тебе. Я умею только вот так. И только тебя.

Она не ответила. Её плечи вздрагивали.

— Мне рассказала Фабиола, — продолжал он тихо. — Про Ариану. Про фотографии. Про то, что она тебе пообещала. Джулия, прости, что я сказал вчера… Что не могу работать с тем, кто не говорит правду. Это было глупо и подло. Ты ничем мне не обязана. И ты не должна была справляться сама.

— Я не хотела, чтобы ты… — Она не договорила.

— Чтобы я что? Пожалел тебя?

— Чтобы ты увидел, какая я. — Слёзы всё-таки полились, быстрые и горячие. — Стихи, которые я прячу в тетрадь, почему-то узнаёт на чужих фотографиях весь факультет. Ты понимаешь, как это страшно? Я всю жизнь делала так, чтобы меня не было видно. А потом появился ты, и оказалось, что я вижусь отовсюду.

Маттео не стал её обнимать. Он взял её руку в обе свои, как берут птицу, и держал, пока она не успокоилась.

— Тогда давай не прятаться, — сказал он. — Совсем. Ариана хочет, чтобы тебя стыдились. Покажи ей, что тебе не стыдно.

— Как?

— Ты написала стихотворение, которое она выложила. Оно хорошее. Оно лучше всего, что мы поставили в первые два разворота. Давай поставим его в номер. Под твоим именем. С моей фотографией, на которой ты сидишь на этой самой скамейке. Пусть читают.

Джулия смотрела на него, и в её глазах было так много всего, что она сама, кажется, не могла разобрать.

— Все узнают, — прошептала она.

— Да.

— Все прочтут остальное.

— Пусть. Если она опубликует остальное, это будут чужие руки на твоих словах. А если ты сама, это будет твоё.

Она закрыла глаза. Он ждал. Мимо шли люди, звякали велосипедные звонки, где-то пахло свежим хлебом. Старик с собакой остановился, посмотрел на них и пошёл дальше, и собака обернулась.

— Хорошо, — сказала Джулия.

— Хорошо?

— Давай напечатаем.

Остаток дня они провели в редакции. Они работали так, как не работали ни разу за всю осень: слаженно, быстро, не споря. Второй разворот собрали за час: серия с Сан-Лука и два четверостишия Томмазо, второго первокурсника, которого Эмилия притащила с собой и усадила на подоконник с кофе. Третий, главный, делали вдвоём, молча, склонившись над одним листом. Слева стояла фотография Джулии на скамейке: лицо, обращённое к кому-то за кадром, и глаза, которые не прятались. Справа — стихотворение о ждущем человеке и пустой скамейке. Внизу, мелким шрифтом, как положено: «Джулия Ферри».

Когда Джулия вписала своё имя в макет, её пальцы дрожали. Но она вписала.

— Подписано, — сказала она.

— Подписано, — подтвердил Маттео.

В половине одиннадцатого вечера они вместе дошли до типографии под аркадами. В окнах синьора Пеллегрини ещё горел свет. Он сам открыл им дверь, в старом фартуке, с термосом под мышкой и с такой радостью на лице, словно ждал их всю жизнь.

— Принесли? — спросил он.

— Принесли, — ответил Маттео.

— Тогда заходите. Ночь будет длинная.