Вечер под аркадами

В субботу в девять утра профессор Раванелли принимала их у себя в кабинете на втором этаже старого корпуса, где стол был завален папками, на подоконнике стоял чахлый фикус, а на стене висела единственная фотография в рамке: чёрно-белая, нечёткая, с двумя фигурами под аркой. Маттео сразу заметил её, но промолчал.

Профессор прочитала заявку «Ленты» стоя, не присаживаясь. Потом открыла зелёную тетрадь, которую Джулия положила перед ней двумя руками, как кладут на стол очень хрупкую вещь. Листала долго. Остановилась на странице с кляксой в третьей строфе, прикоснулась пальцем к высохшему чернильному пятну и ничего не сказала.

— Вы пишете, синьорина Ферри, — наконец произнесла она.

— Да.

— Давно?

— Три года.

— Я знала, — сказала Раванелли. — Не то чтобы знала. Но у человека, который два года вычитывает чужие тексты и ни разу не предложил своего, обычно есть причина. — Она сняла очки. — Я сама лет в двадцать писала стихи и прятала их в коробку из-под обуви. Потом одна история заставила меня отказаться от этого. Я не буду вдаваться.

Она замолчала. Впервые за все эти месяцы Джулии показалось, что она увидела профессора без брони. Лючия Раванелли смотрела не на тетрадь, а куда-то мимо неё, и лицо её на секунду стало молодым.

— Я хочу, чтобы вы поняли одно, — продолжила она, надевая очки. — Присвоение чужого труда я не прощаю. Ни на факультете, ни где-либо ещё. Но и устраивать публичную казнь не стану. Мы сделаем всё по правилам. В понедельник на комитете, при свидетелях и с подлинной тетрадью. Приходите, оба.

— А номер? — спросил Маттео.

— Номер вы мне покажете до комитета. — Раванелли взглянула на свёрнутые в трубку оттиски под его рукой. — Давайте.

Она развернула три разворота на столе, придавила углы папками и смотрела на них молча, как смотрят на воду, в которой пытаются разглядеть дно. Пустая скамейка и четыре строки Эмилии. Арки Сан-Лука и стихи Томмазо. И третий разворот: Джулия на скамейке, лицом к зрителю, и под ней, мелким шрифтом, подпись.

— «Джулия Ферри», — прочитала Раванелли вслух. Потом тихо добавила: — Подписано.

Она сняла очки и протёрла их краем шарфа. Руки её слегка дрожали.

— Хорошо, — сказала она. — Это хорошо. Это… — Она запнулась. — Идите. Не опаздывайте в понедельник.

В понедельник, пятнадцатого декабря, в четыре часа дня в зале заседаний, увешанном портретами людей, давно никому не нужных, собрался комитет. Двое преподавателей, представитель декана, председатель, суховатый мужчина по фамилии Росси, который смотрел на всех поверх бумаг так, будто искал в них опечатки, и Раванелли у края стола. Напротив комитета сидели Джулия и Маттео. Чуть поодаль, на отдельном стуле, в безупречно сидящем вишнёвом пальто, расположилась Ариана Моска. Она улыбалась. Увидев Джулию, кивнула приветливо, как кивают старой знакомой.

— Мы рассмотрим две заявки на единый грант, — открыл заседание Росси. — Проект «Лента» и возобновляемый проект «Портик». Начнём с «Портика». Три разворота. Прошу.

Маттео раздал копии. Шелестела бумага. Члены комитета листали, останавливаясь на отдельных страницах, и один из преподавателей, пожилой, с усами, вдруг тихо сказал:

— Бог мой. Это скамейка с Санто-Стефано? Я там сорок лет хожу.

— Да, синьор, — сказал Маттео.

— Снято живо. — Усатый вздохнул. — Я не люблю фотографии, где всё выглядит как открытка. А тут как будто кто-то только что ушёл.

На третьем развороте все замолчали.

— Стихотворение, — произнесла представительница декана, молодая женщина с цепким взглядом, — кажется, было опубликовано на днях в «Ленте». Анонимно.

— Да, — сказала Джулия, и голос её, к собственному удивлению, не дрогнул. — Но оно моё. Я его написала в июне. И оно здесь под моим именем.

Она положила на стол зелёную тетрадь, открытую на нужной странице.

Ариана перестала улыбаться.

— Теперь «Лента», — сказал Росси. — Ариана Моска, прошу.

Она встала, поправила воротник и заговорила легко, уверенно. Об аудитории, о цифрах, о тысячах прочтений, о современном формате, о том, что студентам нужна площадка, где их читают, а не где они хранятся в подшивках. Говорила красиво. Джулия поймала себя на том, что почти любуется: Ариана всегда умела держать зал.

— И, наконец, литературный компонент, — завершила она. — В приложении три вы найдёте образцы поэзии, созданной мной. Цикл «Тишина под арками».

— Созданной вами, — повторила Раванелли очень ровно.

— Да.

— Всех трёх стихотворений?

— Конечно.

Раванелли повернулась к Джулии:

— Синьорина Ферри. Прошу вас открыть тетрадь на странице, где написано третье стихотворение этого цикла.

Джулия перелистнула. Положила тетрадь перед комитетом. На странице, ровным мелким почерком, в третьей строфе зияла чернильная клякса. Росси подвинул к себе приложение «Ленты» и приложил рядом. Тот же текст, в той же строфе, та же клякса, аккуратно воспроизведённая шрифтом.

Некоторое время в зале было слышно только, как тикают часы.

— Это совпадение, — сказала Ариана.

— Клякса? — переспросил усатый преподаватель мягко.

— Мы вместе писали. Когда-то. Мы были подругами. Я могла… Я хочу сказать, что мы обсуждали. И, возможно, это общие…

— Синьорина Моска, — Раванелли не повысила голоса, но все в комнате вдруг выпрямились. — Покажите мне ваши черновики. Любые. Хоть одну страницу, на которой видна работа.

Ариана открыла рот. Закрыла. Сглотнула.

— У меня… нет черновиков. Я пишу в голове.

— Понимаю, — сказала Раванелли.

Больше она ничего не добавила. Это было хуже любого обвинения.

Решение вынесли через сорок минут. Заявка «Ленты» признана недействительной в связи с нарушением правил представления авторских материалов. Грант присуждён «Портику» на текущий учебный год. Факультетский совет рассмотрит вопрос о пребывании Арианы Моска в должности главного редактора «Ленты». Росси зачитывал это сухо и бесстрастно, как зачитывают прогноз погоды. Ариана стояла, и лицо её было белым и пустым, как лист, с которого стёрли всё.

Когда все вышли, она осталась в зале одна. Джулия задержалась у двери. Она не собиралась, но ноги не шли дальше.

— Ты довольна? — спросила Ариана тихо.

— Нет, — честно ответила Джулия.

— Я думала, ты сдашься. Ты всегда сдавалась.

— Я знаю.

— Ты… — Голос Арианы сорвался. — Я не хотела тебя унижать. Мне просто нужен был этот грант.

— Я понимаю. Но ты взяла не грант. Ты взяла меня.

Ариана отвернулась. Джулия постояла секунду и ушла. Ей не хотелось торжества. Ей хотелось тишины, и желательно под аркадой.

Вечером на Виа дель Прателло, прямо под портиками у редакции, собралось человек сорок. К десяти их стало больше сотни. Новость о комитете расползлась по факультету, как вода по скатерти. На натянутых вдоль арки верёвках, словно бельё, висели три разворота «Портика» в увеличенном формате, выпущенные синьором Пеллегрини за счёт дружбы и какао. Эмилия расставила по полу свечи в стаканах, Фабиола раздавала студентам глинтвейн в бумажных стаканчиках, Лука играл на гитаре невообразимо фальшивую версию какой-то песни. Томмазо стоял у самой верёвки и смотрел на своё четверостишие с таким лицом, будто видел собственное имя в газете впервые в жизни.

Джулия стояла в стороне и чувствовала, как у неё тоже дрожат руки.

— Тебе не обязательно, — сказал Маттео, подходя.

— Обязательно.

— Ты уверена?

— Нет, — ответила она. — Именно поэтому обязательно.

Эмилия принесла табуретку. Джулия встала на неё, и вокруг сразу стало тихо. Сотня лиц повернулась к ней. Она увидела Раванелли у колонны, в тёмном пальто и серебряных серьгах. Увидела синьора Пеллегрини с внучкой на плечах. Увидела людей, которых знала три года и которые знали её только как девушку с карандашом.

Она открыла зелёную тетрадь. Открыла вслух.

Она читала то самое стихотворение. Пустая скамейка, шарф, ожидание. Потом, не останавливаясь, прочитала второе, о человеке, который снимает чужую тишину. Голос сперва был тонким, но на третьей строке выровнялся. Слова звучали так, как будто она слышала их впервые. Стихи, которые три года лежали в темноте, поднялись вверх вместе с её дыханием и растворились среди арок, свечей и огоньков.

Когда она замолчала, никто не хлопнул. Это была та самая тишина, которая бывает только после настоящего.

А потом кто-то, кажется, Эмилия, всхлипнула, и все разом захлопали.

Маттео ждал её внизу. Камера висела у него на груди, но он ещё не поднял её.

— Можно? — спросил он.

— Что?

— Снять тебя. Сейчас. Лицом.

— Я не умею позировать.

— Не надо. Кадр получается тогда, когда перестаёшь думать, как ты выглядишь за камерой.

— А если я думаю?

— Тогда думай вслух.

Она засмеялась. Всхлипнула. Выпрямилась и посмотрела прямо в объектив: усталая, счастливая, с покрасневшими глазами и растрёпанными ветром волосами, без тени прежней стены. Щёлкнул затвор. Один раз.

Маттео опустил камеру и долго молчал.

— Что? — спросила Джулия.

— Первый портрет, — сказал он, — который мне нравится.

На краю толпы, под самой дальней аркой, стояла невысокая фигура в вишнёвом пальто. Ариана пришла, но подойти не решилась. Она стояла минуту, две. Потом, когда Джулия посмотрела в её сторону, молча кивнула, едва заметно, и ушла в темноту. Джулия не побежала за ней. Но и не отвернулась, пока та не скрылась.

— Всё? — тихо спросил Маттео.

— Нет, — ответила Джулия. — Но началось.