Начальник поезда

Дана долго не решалась открыть журнал.

Она сидела в пустом служебном купе, глядя на зелёную обложку, и чувствовала себя так, как чувствовал, наверное, каждый, кому предстояло проверить правду, которую он давно боялся узнать. Журнал рейсов был обычной вещью. Тетрадь на пружине, куда записывали всё: что нашли, кого высадили, кому плохо стало. Но в седьмом вагоне лежал и другой, толстый, старый, в переплёте из дерматина. Журнал учёта посылок. Тот, что вели только старшие.

Дана знала, где он лежит. В шкафчике над столом, рядом с запасными лампочками. Ключ от шкафчика висел у неё на шее с тех пор, как ей вручили повышение четыре года назад.

Она достала журнал. Открыла. Страницы были исписаны аккуратным почерком Шторха. Даты, номера, фамилии отправителей и получателей, всё как положено. Двенадцать лет записей. Дана пролистала их, ища то, чего не знала сама.

Ничего необычного. Обычные посылки: конверты, документы, иногда деньги. Но на третьей странице от конца ей встретилась запись: «Нераспознанный груз. Вагон 7. Принят 14.03. Без накладной. Списан как утерянный. Б. Ш.»

Она замерла. Потом перевернула страницу назад. И ещё. И ещё.

«Нераспознанный груз. Вагон 3. 22.08. Без накладной. Списан. Б. Ш.»

«Нераспознанный груз. Вагон 5. 07.12. Без накладной. Списан. Б. Ш.»

Она считала. Девять. Девять записей за двенадцать лет, девять посылок, которые исчезли. Каждая отмечена его подписью, каждая списана как утерянная, ни одной не нашли. И все девять сделаны в ночные рейсы «Мелузины», по вторникам или четвергам, когда вагоны были почти пусты.

Руки у неё похолодели. Она вспомнила, как однажды, лет шесть назад, он вошёл в служебное купе и сказал: «Даночка, не бери в голову. Это просто мусор». Она не поняла тогда, о чём речь. Она решила, что про пустые бутылки в тамбуре.

Не про бутылки.

В дверь постучали. Негромко, два раза, с той самой вежливой паузой.

— Дана, — раздался голос Шторха. — Это я. Можно?

Она замерла. Журнал лежал открытым у неё на коленях. Она могла бы спрятать его, но не успела бы. Рука не двигалась.

— Дана?

— Входите, — сказала она.

Дверь открылась. Шторх вошёл, как всегда, безупречный: чистый воротник, ровные усы, спокойное лицо. Только глаза, подумала Дана, глаза были другими. Не злыми. Просто усталыми, как у человека, которому надоело притворяться.

Он увидел журнал.

— Ах, — сказал он. — Ты нашла.

Дана не ответила. Шторх закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной. Помолчал.

— Знаешь, — сказал он тихо, — я надеялся, что до этого не дойдёт. Я хорошо к тебе относился. Двенадцать лет. Ты была лучшей из моих проводников.

— Девять посылок, — сказала Дана. Голос у неё был чужой. — Что с ними?

— Продал. — Он произнёс это просто, будто говорил о старом пальто. — Слитки стоят дорого, Дана. Некоторые очень дорого. Это слова, которые люди не смогли сказать вслух. «Прости», «люблю», «не уходи». Есть такие, которые стоят дороже всей твоей зарплаты за десять лет. Покупатели есть. Не всем нужно, чтобы слово дошло до адресата. Иногда нужно, чтобы оно осталось у того, кто его купил.

— Вы воровали чужие слова.

— Я сохранял их. Иначе они бы остыли и исчезли. Разве это не одно и то же?

— Нет.

Шторх улыбнулся.

— Ты всегда была прямая. — Он достал из нагрудного кармана жестяную коробочку, открыл и положил в рот мятный леденец. — Это и хорошо, и плохо.

— Свёрток, — сказала Дана. — Тот, что был у меня. Вы подложили.

— Да.

— Зачем?

— Затем, что мне нужно было, чтобы он оказался не в моём вагоне. Таможня следит за мной давно. Я знал, что они придут, и решил, что лучше пусть найдут его у тебя. Недолго. Я бы забрал в Вене, пока ты бегаешь по платформе.

— Вы подставили меня.

— Я использовал обстоятельства. — Он покачал головой. — Не сердись. В Вене я хотел просто взять его, но ты наняла себе помощников. Антиквара, курьера. Я не рассчитывал, что кто-то из них так хорошо запомнит узел.

Дана встала. Журнал упал на пол.

— А письмо Элиасу? Записка Лукашу? Это тоже вы?

— Я писал их всех. Мне нужны были люди, которые будут отвлекать Таможню. Антиквар, бывший литейщик, он знает печать. Курьер с жетоном, которого не жалко. Ты, моя лучшая проводница, которая никогда не врёт и поэтому лучше всех умеет прятать. Всё сложилось. Почти.

— А настоящий свёрток?

— В почтовом вагоне.

— Он у Лукаша, — сказала Дана, ещё не веря тому, что говорит. — Я слышала шаги.

Шторх пожал плечами.

— Тогда у меня есть время до рассвета.

Он повернулся и открыл дверь. Дана рванулась вперёд, но Шторх оказался быстрее. Он вышел в коридор, захлопнул дверь снаружи, и она услышала щелчок. Не замка, а чего-то тяжёлого, металлического, висячего. Потом шаги, торопливые, и голос, спокойный, почти ласковый:

— Прости, Даночка. Это ненадолго. До Будапешта.

Дана навалилась на дверь. Та не поддалась. Она ударила плечом, ещё раз, потом полезла в карман за телефоном. Экран светился: «Нет сети». Она попробовала рацию, которую брала с собой в каждый рейс. Из динамика доносился треск и больше ничего.

— Он блокирует связь, — прошептала она. — Он всё продумал.

Она подошла к окну. За стеклом мелькали огни, чёрные силуэты, мосты. Окно не открывалось: в вагонах дальнего следования они заклеены наглухо. Служебный отсек был глухим металлическим ящиком, двери которого запирались снаружи.

Но Дана знала то, чего не знал Шторх. Двенадцать лет в седьмом вагоне научили её главному: у каждой вещи есть слабое место. У служебного купе было два. Над дверью шёл вентиляционный люк, ведущий в соседний тамбур. Узкий, шириной ладонь, но снимаемый. А под откидным сиденьем скрывалась лючок к пневматике, которая управляла дверями вагона.

Она опустилась на колени и достала из шкафчика маленькую отвёртку, ту самую, которой ремонтировала шторки.

— Двенадцать лет, — повторила она вслух, выкручивая первый винт. — Вы забыли, господин Шторх, что я училась у вас.

Через пять минут люк подался. Через шесть она протиснулась в него, вытянув сначала руки, потом плечи. Узко, душно, пахло пылью и мятой. Она нащупала задвижку и толкнула. Крышка соседнего тамбура открылась, и Дана спрыгнула на пол, ободрав локоть.

В тамбуре было пусто. На стене висел красный рычаг экстренной остановки, зафиксированный проволокой с пломбой. Пломбу кто-то поставил заново. Совсем недавно: проволока блестела свежим металлом.

— Он продумал и это, — сказала Дана.

Она вышла в коридор и увидела, что двери между вагонами заперты на электрозамки. Загорелись красные лампочки. Поезд превратился в закрытую шкатулку, и впереди был весь путь до Будапешта.

— Дана! — раздался голос. По коридору бежали Лукаш и Элиас. Лукаш держал в руках свёрток, и тот гудел так ясно и громко, как будто хотел что-то сообщить.

— Шторх, — сказала Дана вместо приветствия. — Это он.

— Мы знаем, — сказал Элиас.

— Он запер вагоны.

— И забрал ключи, — сказал Лукаш, глядя на красные лампочки.

Дана перевела дыхание. Она выпрямилась, и вдруг ощутила, что страх, который душил её последний час, исчез. Остался холодный ясный гнев.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда у нас есть три часа и один свёрток. Давайте решать, как его доставить.