Граница номер два

Лукаш выбежал из вагона-ресторана раньше, чем Элиас успел его окликнуть.

Поезд въезжал в Братиславу, замедляя ход, и в окнах плыли бетонные опоры, рельсовые склады и рыжие лампы вокзальных путей. Было двадцать минут пятого. Лукаш миновал восьмой вагон, седьмой, пробежал по служебному тамбуру, пролетел мимо двери Даны. Ему было всё равно, увидят ли его. В голове бился один вопрос: что за лязг?

Лязг донёсся с хвоста. Значит, дверь почтового вагона открыли. Значит, кто-то там есть.

В последнем тамбуре, перед почтовым, было холодно. Дверь в переходной мостик оказалась приоткрыта, из неё тянуло ветром, пахло железом и мазутом. Лукаш осторожно выглянул. За мостиком темнел последний вагон состава, длинный, закрытый, с узкими решётчатыми окошками. Почтовый. Старый, ещё довоенной постройки, с вагонной маркой в виде свёрнутого рога.

В щели между вагонами мелькнула тень.

Лукаш прыгнул на мостик. Человек в сером комбинезоне, одетый как железнодорожный рабочий, быстро шёл по проходу вдоль состава. Что-то у него было под мышкой. Что-то завёрнутое в старую рубашку.

— Эй! — крикнул Лукаш.

Человек обернулся. Лицо у него было узкое, небритое, с прищуренными глазами. Он увидел Лукаша, замер на долю секунды и побежал.

Они выскочили из состава на перрон Братиславы. Люди оборачивались. Рабочий в комбинезоне нырнул между вагонами, пролез под сцепкой, оказался на соседнем пути. Лукаш пошёл следом, не раздумывая. Он вообще редко думал, когда бежал.

— Стой! — выдохнул он.

Рабочий вскочил на подножку последнего пассажирского вагона «Мелузины» и юркнул внутрь: поезд уже трогался. Лукаш рванул за ним, ухватился за поручень, подтянулся и оказался сначала на ступеньке, а потом в тамбуре. Дверь распахнулась, и он увидел спину беглеца, мелькнувшую в конце коридора.

— Я с работы не ухожу, — прошептал Лукаш самому себе. — Я с работы не ухожу.

Они пробежали по вагону, потом по следующему. Люди в купе поднимали головы. Рабочий распахнул дверь в тамбур, вскочил на лесенку и полез наверх, на крышу.

«Он безумец», — подумал Лукаш. И полез следом.

Ветер на крыше ударил в лицо ледяным кулаком. Поезд шёл со скоростью километров сорока, и Братислава сползала вниз огнями и мостами. Рабочий бежал по узкому гребню вагона, держа свёрток под мышкой, и перепрыгивал через стыки. Лукаш бежал за ним, цепляясь пальцами за вентиляционные решётки. Ему было до смерти страшно. Но за спиной он слышал свой собственный голос: «Моя история. Моя».

Рабочий прыгнул на следующий вагон. Лукаш прыгнул следом, не рассчитал и упал на колени. Ноги заскользили по холодной жести. Он ухватился за решётку, подтянулся и увидел, что беглец остановился.

Впереди была низкая арка железнодорожного моста.

— Ложись! — крикнул Лукаш.

Но рабочий уже падал на живот, прижимая к себе свёрток. Лукаш рухнул рядом. Арка прошла над ними с грохотом, обдав обоих холодной пылью. Когда она осталась позади, Лукаш поднял голову. Рабочий лежал на крыше и тяжело дышал, не выпуская свёрток.

Лукаш прыгнул на него. Они покатились по жести, цепляясь друг за друга. Кулак ударил Лукаша в скулу, и он увидел белую вспышку. В ответ он пнул наугад. Свёрток выскользнул, ударился о гребень крыши и, подпрыгивая, покатился к краю.

— Нет! — выдохнул Лукаш.

Он бросился вперёд, упал на живот, схватил свёрток за бечёвку и повис, свесив руку над пропастью. Поезд качнулся. Рабочий навалился ему на спину.

— Отдай! — прохрипел он. — Он мне заплатил! Мне не за это платили!

— Кто заплатил? — Лукаш вцепился в бечёвку. — Говори!

Рабочий замер. Лукаш повернул голову, увидел его искажённое лицо и понял: тот боится. Не его, не поезда, а кого-то другого.

— Он… он сказал, что поставит в почтовый. Что там никто не найдёт. — Рабочий часто дышал. — Я не знал, что это. Мне дали денег. Сказали: достань из мешка, спрячь под рубашку, отнеси в старое депо. А потом какой-то идиот стал кричать «стой»…

— Кто? Как зовут?

— Не знаю. Он всегда в форме. Старый. Ходит как хозяин. — Рабочий отполз на метр. — Запах от него. Мята.

Лукаш замер.

— Мята?

— Ну да. Леденцы. Я как увидел, сразу понял, что он из бригады. Только имени не знаю. Господи, не убивайте.

— Я не собираюсь тебя убивать, — сказал Лукаш, поднимаясь на колени. Он всё ещё держал свёрток. Бумага была тёплой. И гудела, ровно и тихо, но с той самой тонкой переливчатой нотой, которую он слышал в купе Даны. Настоящий. — Но ты поедешь со мной. И расскажешь это ещё раз, перед людьми.

— Нет! — Рабочий вскочил. — Я не поеду. Я…

Он прыгнул. Не на вагон, а вбок, в темноту, на соседнюю насыпь. Лукаш выдохнул, сжимая в руках свёрток, и услышал, как внизу, в кустах, затрещали ветки. Рабочий убегал.

Лукаш не стал догонять. Он лёг на спину, раскинув руки, и посмотрел на небо. Над ним, на востоке, едва-едва, не светлее, а просто менее чёрное, чем на западе, виднелась тонкая полоска серого.

До рассвета оставалось чуть больше двух часов.

Он спустился по лесенке в тамбур, прижимая свёрток к груди, как младенца, и пошёл вперёд по составу, вагон за вагоном. Это было безрассудно. Но у него в руках лежало то, ради чего всё затевалось.

Он вернулся в седьмой вагон с кровоточащей скулой, порванным рукавом и дрожащими ногами. Элиас ждал его в коридоре.

— Господи, — выдохнул он. — Вы живы?

— Жив. — Лукаш протянул ему свёрток. — Это настоящий. Слушайте.

Элиас приложил ухо. Лицо его прояснилось.

— Да, — сказал он. — Это он.

— И ещё. — Лукаш понизил голос. — Вор сказал, что платил ему человек из бригады. Старший. Усатый. С мятными леденцами.

Элиас не произнёс ни слова. Он только положил ладонь на свёрток и закрыл глаза.

— Дана должна это узнать, — сказал он.

— Она уже сама догадалась.

— Откуда вы знаете?

— Потому что она не вышла нас встречать.

Они переглянулись. Лукаш вдруг понял, что в коридоре очень тихо. Слишком тихо. И что у двери служебного купе Даны стоит чужой чемодан.

— Мы идём к ней, — сказал Элиас.

Но дверь служебного купе оказалась запертой. Не изнутри, а снаружи, на висячий замок, которого раньше там не было.