Настоящие цифры

Правда похожа на лёд на реке в октябре. Пока по нему не пошёл, он кажется прочным. Пойдёшь — и узнаешь, выдержит ли. А если стоять на берегу и не идти, то река всё равно замёрзнет или вскроется сама, и тогда выбирать будет уже нечего.

Седьмое утро пришло тихим и страшно холодным. Буря ушла на юг, за хребет, и оставила после себя низину белой — всю, до горизонта. Озёра подёрнулись первым тонким льдом, и лёд этот блестел на солнце, как стекло. Небо было чистым, высоким, бледно-голубым, и в этой чистоте было что-то равнодушное, почти жестокое: вот, смотрите, как красиво. Смотрите, пока можете.

Кесса дождалась, когда все проснутся. Когда Марго, морщась, натянет куртку на больную руку. Когда Тим, бледный, с синевой под глазами, но живой, выберется из спальника. Когда Дуэйн вернётся от протоки с котелком воды. Когда Виктор, медленно, опираясь на корень, сядет у огня.

Потом она достала из внутреннего кармана листок, сложенный вчетверо и ещё раз вдвое. Бумага была мятой, влажной по краям, карандаш кое-где расплылся. Кесса развернула его на колене.

— Я должна вам кое-что сказать, — сказала она. — Две вещи. Вы имели право знать их с самого начала. Я решила за вас, что не имеете. Это было неправильно.

Все замолчали. Даже огонь, казалось, стал трещать тише.

— Первое. — Она подняла листок. — У самолёта я посчитала еду. Девять дней. Это была правда. Но я посчитала и дорогу. И не сказала. До коридора, где нас будут искать, — девяносто миль. Может быть, сто. С нашей скоростью это пятнадцать-восемнадцать дней. Я знала это в первое утро. Я знала, что еды не хватит, даже если бы мы шли правильно. А теперь мы потеряли три дня в низине и половину запасов в протоке. Еды осталось на три дня. Идти — самое меньшее десять.

Она положила листок на плоский камень у огня, рядом с котелком. Чтобы каждый мог взять и посмотреть. Никто не взял.

— Второе, — сказала Кесса.

Она полезла в рюкзак. Достала то, что несла все эти дни на самом дне, завернув в полиэтилен, — оранжевый пластиковый блок размером с пачку сигарет. Батарейный блок аварийного маяка. Сняла полиэтилен и положила блок рядом с листком. Потом поддела ногтем крышку и открыла.

Вздутые, покрытые белым налётом элементы. И наклейка на корпусе — свежая, яркая, с датой прошлого года.

— Маяк не сработал, — сказала она. — Он не мог сработать. Эти батареи мертвы лет десять. А на наклейке стоит дата замены прошлого года. Кто-то наклеил новую бумажку на старые батареи. Нас никто не ищет по сигналу, потому что сигнала не было. Я узнала это через час после посадки. И тоже промолчала.

Тишина была такой, что стало слышно, как потрескивает лёд на протоке.

Первой заговорила Марго. Голос у неё был спокойным — страшно спокойным, тем голосом, каким, наверное, она задавала вопросы в чужих кабинетах, когда уже знала ответ.

— Вы знали, что маяк не работает. Вы знали, что еды не хватит. И вы повели нас от самолёта. Вы говорили, что это ради того, чтобы нас нашли. — Она подалась вперёд. — Мисс Мёрфи, вы пилот Northgate. Десять лет. Вы проверяли машину перед вылетом. Вы видели журнал. Вы знали, что там стоит подпись механика, которого не существует?

Кесса подняла глаза.

— Откуда вы знаете, что его не существует?

— Я не знаю, — сказала Марго. — Я подозреваю. Это моя работа. — Она открыла свою папку. — Меня наняли страховщики Northgate. Три страховых случая за четыре года. Три самолёта, застрахованные дороже, чем стоили. Три аварии без свидетелей. Этой весной Уэйленд застраховал «Старую Мэй» на сумму, за которую можно купить две таких. — Она перелистнула страницу. — В журнале — подпись «Д. Ренфро, Беттлс». Ваш механик в Фэрбенксе. А на пятом месте в листе загрузки стоял не рабочий с буровой, а «Р. Коул, Northgate». Сотрудник компании. Который в последний момент не полетел. — Марго закрыла папку. — Я задаю вопрос, мисс Мёрфи. Вы знали?

Кесса смотрела на неё и понимала, что каждое слово Марго — правда. И что со стороны всё это выглядит именно так, как Марго говорит. Пилот компании. Сомнительный журнал. Мёртвый маяк. Уход от самолёта.

— Я видела подпись, — сказала она. — Утром, в ангаре. Я не знала этого почерка. Я спросила Уэйленда. Он сказал, что вызвал парня из Беттлса. Я прогнала двигатель дольше обычного. Всё было в норме. — Она помолчала. — И я полетела. Потому что Уэйленд платит мне зарплату. Потому что фронт шёл. Потому что за десять лет я ни разу не отказалась от рейса из-за почерка. — Голос её не дрогнул, но что-то в нём стало тише. — Это на мне. Не подпись. А то, что я её видела и полетела. Вот это — на мне.

— Вы полетели, — сказал Дуэйн.

Он сказал это тихо. А потом вскочил на ноги так резко, что ударился головой о корень, и даже не заметил.

— Вы полетели! Вы видели, что самолёт кто-то испортил, — и посадили нас в него! Пятерых! С мальчишкой! А потом бросили самолёт, чтобы никто его не нашёл! — Лицо у него было красным, глаза — бешеными. — Может, вы с ним в доле, с этим Уэйлендом! Может, вам тоже заплатили! Может, вы нас нарочно по болоту водите, пока мы не сдохнем!

— Это вы нас по болоту водили, — сказала Марго холодно.

Дуэйн повернулся к ней, открыл рот — и закрыл. Лицо его стало из красного белым.

— Хорошо, — сказал он, глядя на всех по очереди. — Хорошо. Тогда я скажу. Я сказал вам про хижину — и ошибся. А она сказала вам про девять дней — и соврала. Вы все мне теперь не верите. А ей почему верите?

— Никто сейчас никому не верит, — сказал Виктор.

Он сидел, не поднимаясь, и голос у него был тихим и хриплым. Все обернулись к нему.

— И я тоже врал, — сказал старик. — Я сказал, что ушиб плечо. — Он медленно расстегнул куртку и вытащил из нагрудного кармана пузырёк с таблетками. Поставил его на камень, рядом с листком и батарейным блоком. — Это нитроглицерин. У меня стенокардия. Уже два года. Здесь восемь таблеток. Когда я вылетал, было пятнадцать. Мне нельзя носить тяжёлое, нельзя тянуть шнур из протоки, нельзя подниматься на хребты. Я делал всё это. И буду делать. Но вы должны знать, что я, может быть, не дойду.

Тим смотрел на пузырёк. Потом на Виктора. Потом на камень, на котором теперь лежали три вещи: листок с цифрами, коробка с мёртвыми батареями и стеклянный пузырёк. Три правды, которые пять дней носили в карманах.

— Тогда оставаться, — сказала Марго. — Здесь. В этой яме. Есть укрытие, есть вода, есть дрова. Экономить силы, ждать.

— Ждать чего? — спросил Дуэйн. — Нас никто не ищет. Слышали? Маяк мёртвый! Мы в низине, куда никто не полетит! — Он повернулся на запад, туда, где над белым горизонтом синел хребет. — Надо идти. Быстро. Не всем. Тому, кто может. Один человек, налегке, дойдёт за пять дней. Приведёт помощь.

— Вы? — спросила Марго.

— А хоть бы и я!

— Вы шли два дня по кругу с компасом в руке.

Он побелел ещё сильнее. Кесса видела, как у него дрогнули губы.

— Кто хочет — оставайтесь, — сказал он глухо. — Кто хочет — со мной.

И тут заговорил Тим.

Он не встал. Он сидел, завернувшись в одеяло, бледный, с синими кругами под глазами, и говорил тихо, так, что всем пришлось замолчать, чтобы расслышать.

— Я слышал вчера, — сказал он. — Как Кесса говорила с Виктором. Про еду. Про маяк. Я знал ещё вчера. — Он посмотрел на Марго. — Я хотел вам сказать. И не сказал. Потому что Кесса меня вытащила. Много раз. А вы меня вытащили вчера. И я не знал, чья правда важнее. — Он сглотнул. — А теперь я знаю. Никакая не важнее. Вы все врали, чтобы кого-то спасти. Все. Даже Дуэйн. Он же нас не нарочно вёл. Он просто хотел, чтобы кто-то знал дорогу. Мы все хотели.

Никто не ответил. Тим посмотрел на хребет.

— Если мы разойдёмся, — сказал он, — нас точно никто не найдёт. Ни тех, кто останется, ни того, кто уйдёт. Виктор мне показывал: один след в снегу — это просто след. А пять следов — это тропа. Тропу видно сверху.

Молчание длилось долго. Лёд на протоке потрескивал.

Потом Марго протянула здоровую руку и взяла с камня листок. Развернула. Прочитала. Оба столбика. Потом подняла глаза на Кессу.

— Вы делили еду неравно, — сказала она. — И себе давали меньше всех. Я видела. В первую ночь под елью. Три ложки.

Кесса ничего не ответила.

— С сегодняшнего дня — поровну, — сказала Марго. — Всем. Включая вас. Я буду вести счёт. Открыто, при всех, каждый вечер. — Она сложила листок. — А вы будете вести людей. Потому что лучше вас никто не умеет. Это не значит, что я вам верю, мисс Мёрфи. Это значит, что у меня нет лучшей системы.

Кесса смотрела на неё долго. Потом кивнула.

— Идём на запад, — сказала она. — Все вместе. Завтра на рассвете. Сегодня — ставим петли на куропаток и ловим рыбу. Леска у нас есть. Виктор, вы говорили, что хариус держится под перекатами до самого льда?

— До самого льда, — сказал Виктор. И впервые за день улыбнулся.

Дуэйн ничего не сказал. Он стоял у края ямы, спиной ко всем, и смотрел на запад, на синий хребет над белой низиной. Смотрел долго, не оборачиваясь, как смотрят на что-то, что решили взять — в одиночку, во что бы то ни стало.

Кесса видела его спину. И запомнила. Как запомнила когда-то чужую подпись, пустое кресло и лампочку, которая не мигала.