Старая просека

Люди думают, что тайга всё забывает. Это не так. Она заращивает, но не забывает. Срубленное дерево через десять лет становится кустом, через тридцать — молодым лесом, но корни этого леса стоят иначе, свет в нём падает иначе, и тот, кто умеет смотреть, увидит старую рану сквозь любую зелень. Виктор Хейл умел смотреть. Это было, пожалуй, единственное, чему он по-настоящему научился за шестьдесят шесть лет.

День, проведённый в яме под корнями, дал им больше, чем они надеялись. Виктор показал Тиму, как привязать крючок, как насадить на него кусочек рыбьего брюшка, как опустить леску под перекат, туда, где вода крутится и темнеет. Мальчишка просидел на камне три часа, с посиневшими руками, не жалуясь, и вытащил шесть хариусов — серебристых, с большими радужными спинными плавниками, похожими на паруса. Когда он вытащил первого, он закричал так, что с ближней лиственницы сорвалась сойка. Кесса поставила петли из проволоки на куропачьих тропках в ивняке и к вечеру принесла двух белых птиц, уже наполовину переодевшихся в зимнее. Марго записала всё это в папку, аккуратно, в отдельный столбец — «приход». Впервые за неделю этот столбец не был пустым.

Вечером они ели уху. Настоящую, горячую, с кусками рыбы и птицы, с щепоткой специй из того нелепого ящика для столовой буровой, над которым Кесса когда-то не знала, смеяться или ругаться. Специи оказались лучшим, что было во всём грузе. Даже Дуэйн, молчавший весь день, попросил добавки — и отказался, когда Марго сказала, что добавки нет.

Утром восьмого дня они пошли на запад. По солнцу. Виктор шёл вторым, за Кессой, и смотрел не под ноги, а вперёд и по сторонам. Низина кончалась. Озёр становилось меньше, земля поднималась пологими увалами, на увалах рос лес — редкий, лиственничный, светлый. Идти стало легче. Но Виктор знал, что это ненадолго: за увалами начинались предгорья, а за предгорьями — хребет, синий, с белыми вершинами, до которого было не меньше трёх дней.

К полудню он увидел её.

Сначала он даже не понял, что видит. Просто в лесу впереди что-то было не так. Лиственницы стояли, как везде, — но в одном месте, узкой полосой, они были моложе. Ниже. Гуще. Полоса эта уходила прямо — не по-лесному прямо, не так, как растёт лес, а так, как проводят линию на чертеже. С востока на запад. Идеально ровная, шириной в десять шагов, заросшая ольхой и молодыми деревцами, но всё равно различимая, как шрам на коже.

Виктор остановился. Сердце стукнуло — не больно, а по-другому, как стучит, когда узнаёшь старого друга в толпе.

— Кесса, — позвал он. — Подожди.

Он подошёл к полосе, раздвинул ольху. Под ногами, в мху, — ровная земля, без кочек, без бурелома. Когда-то здесь прошёл бульдозер. Он опустился на колено, разгребая мох руками, и через минуту нашёл то, что искал: полусгнивший деревянный колышек, вбитый в землю, а рядом — ржавую жестяную бирку, прибитую к пню. Буквы на бирке почти стёрлись. Виктор достал лупу.

«SL-7 / 214».

— Что это? — спросил Тим, присев рядом.

— Сейсмическая линия, — сказал Виктор. Голос его дрожал, и он не стал этого скрывать. — Профиль номер семь. Её прорубили в семидесятых годах, когда здесь искали нефть. Бульдозер шёл по прямой, через всё — через лес, через болота, через холмы. Они ставили взрывчатку, а приборы слушали, как отражается звук от слоёв земли. — Он провёл пальцем по бирке. — Двести четырнадцатый пикет. Пикеты ставили через каждые четверть мили. Значит…

Он закрыл глаза, считая. Он знал эту линию. Он ходил по ней в восемьдесят шестом, до того, как перевернулась лодка, — от лагеря на запад, к перевалу, брать образцы. Седьмой профиль начинался у старой разведочной площадки в долине за хребтом и шёл на восток, через перевал, на семьдесят миль.

— Она идёт на запад, — сказал он, открыв глаза. — Прямо. К перевалу Кеттл. Там, по ту сторону, в долине, была разведочная площадка. И полоса. Гравийная, для лёгких самолётов. — Он посмотрел на Кессу. — Её строили рядом с тем воздушным коридором, по которому ты должна была лететь. Если нас будут где-то искать, то там.

Кесса молчала. Потом медленно опустилась на колени рядом с ним и потрогала бирку. Виктор видел её лицо — и видел, как на нём, впервые за восемь дней, что-то отпустило.

— Сколько до перевала? — спросила она.

— Пикет двести четырнадцать. Перевал — примерно сто сороковой. Семьдесят пикетов. Восемнадцать миль. А по линии — это не кочкарник. По линии можно идти.

— Вы уверены? — Это Дуэйн. Он стоял в стороне, и в голосе у него не было издёвки — только осторожность, почти просьба.

Виктор посмотрел на него.

— Да, — сказал он. — На этот раз — да.

Это было самое простое слово, какое он когда-либо произносил. И самое трудное. Он не говорил его сорок лет.

По просеке они шли быстро. Быстрее, чем за все прошлые дни вместе взятые. Ольха хлестала по лицам, молодые лиственницы приходилось раздвигать руками, но под ногами была твёрдая, ровная земля, и направление было одно — прямо. Никакой компас здесь был не нужен. Каждые четверть мили они находили новый пикет. Тим бежал вперёд и выкрикивал номера: двести десять! Двести шесть! Двести один! Это стало игрой. Марго записывала каждый. Даже она улыбалась.

К вечеру они прошли девять миль. Пикет сто семьдесят девять.

Виктор знал, что заплатит за это. Он знал это с первого часа. Он шёл, не давая себе остановиться, потому что если остановится — остальные остановятся тоже, а просека вела вверх, всё круче, к предгорьям, и каждый час светлого времени стоил дороже еды. Он шёл, и тяжесть за грудиной росла, и он клал таблетку под язык и шёл дальше. Одну — утром. Вторую — в полдень. Он никому не показывал, как тяжело дышит. Только Тим, шедший рядом, иногда смотрел на него внимательно, как смотрят на излом ветки.

Приступ пришёл на следующее утро, на склоне.

Они поднялись уже высоко. Лиственницы стали низкими, корявыми, между ними лежали каменные осыпи, покрытые лишайником, а впереди, совсем близко, как будто рукой подать, поднимался перевал — седловина между двумя белыми вершинами. Виктор шёл, глядя на неё, и думал о том, что сорок лет назад стоял там, наверху, двадцатишестилетний, и смотрел вниз, на эту самую долину, и не знал ещё, что через неделю потеряет лодку и Лео. Он думал о Рут. О том, как она сказала бы: «Старый дурак, куда ты полез». Он улыбнулся этой мысли.

И тогда что-то огромное, тяжёлое, раскалённое легло ему на грудь и сжало.

Он не упал сразу. Он постоял, держась за камень, и мир вокруг стал сужаться, как в трубе. Звуки ушли. Остался только стук — собственный, неровный, с пропусками. Где-то очень далеко кто-то крикнул его имя. Потом ноги подогнулись, и он сел на осыпь, медленно, почти аккуратно.

Лицо Кессы. Лицо Тима. Чьи-то руки, расстёгивающие куртку. Он с трудом поднял руку и показал на нагрудный карман.

— Две, — прохрипел он. — Под язык. Две.

Горечь. Жжение. Время тянулось. Он лежал на камнях, глядя в небо, бледно-голубое, чистое, с одним облаком, похожим на рыбу. Сердце стучало, спотыкалось, стучало снова. Тяжесть не уходила, но становилась меньше — как будто тот, кто сидел на груди, пересел поближе к краю.

— Виктор. Виктор, слышите? — Кесса.

— Слышу, — сказал он. — Не кричи.

Он пролежал так час. Потом его подняли, отвели под нависший камень, где не дул ветер, уложили на лапник и укрыли всем, что было. Кесса объявила привал. Никто не спорил.

Когда остальные ушли за хворостом, рядом остался Тим. Мальчишка сидел, обхватив колени, и смотрел на него.

— Вы не дойдёте, — сказал он. Не спросил.

— Может, и дойду. — Виктор помолчал. — Может, нет. Слушай меня, Тим. Слушай внимательно. — Он с трудом повернул голову. — Линия ведёт прямо к перевалу. Потом вниз, в долину. На той стороне пикеты кончаются у ручья. Там площадка. Там полоса. Ты знаешь пикеты. Ты знаешь, как читать землю. Если со мной что-то случится — ты поведёшь их по линии. Не Кесса — она будет нести других. Ты.

— Я не умею.

— Умеешь. Ты тогда, в низине, раньше меня понял, что мы ходим по кругу. Это не я тебя научил. Это ты сам.

Он пошарил в кармане куртки, достал складную лупу — старую, латунную, с потёртым кожаным шнурком — и вложил мальчишке в ладонь.

— Возьми.

— Я не могу…

— Можешь. Мне её дал профессор в Неваде, когда мне было двадцать. Он сказал: камень помнит всё. Люди — только то, что могут вынести. — Виктор закрыл глаза. — Я долго не мог вынести одну вещь. А теперь, кажется, могу. Потому что сказал. Вчера сказал «да». И оказался прав. Знаешь, как это хорошо — сказать «да» и оказаться правым?

Тим сжал лупу в кулаке. Ничего не ответил.

Виктор не видел, как мальчишка, отвернувшись, вытер глаза рукавом. Он лежал и считал удары сердца. Неровные. Живые. Потом, на ощупь, пересчитал таблетки в пузырьке.

Пять.

Он спрятал пузырёк и не сказал об этом никому. Некоторые правды можно держать при себе. Если они касаются только тебя.

Вечером, у огня, Дуэйн долго сидел рядом со спящим Виктором и смотрел на перевал. Потом на Кессу. Потом на Тима, который засыпал с латунной лупой в кулаке. Лицо у Дуэйна было такое, какое бывает у человека, который принял решение и теперь только ждёт темноты.