Мириам

Мириам Торнвик-Гейл солгала Коре дважды, и оба раза — без малейшего усилия.

— Я звонила Грегори, — сказала она, сидя в кресле в малой библиотеке и держа спину так прямо, будто между лопатками у неё был стальной стержень. — Бывшему мужу. Мы до сих пор делим дом в Гаррогейте, нужно было решить вопрос с риелтором. Скучные дела. Дозвониться мне, конечно, не удалось. Из этого дома не дозвонишься даже до Бога.

— А в зимний сад ты пошла сразу? Никуда не заходила?

— Сразу. Там у стеклянной двери иногда ловит одно деление. Я простояла там минут двадцать, наверное, глядя, как снег липнет к стеклу. Потом вернулась.

Кора записала. Она кивала, глядя в блокнот, и Мириам вдруг с неприятным удивлением подумала, что не знает, верит ей кузина или нет. Обычно она знала. Двадцать шесть лет в «Торнвик и Ко» научили её читать лица людей через стол переговоров лучше любых контрактов. А лицо Коры было спокойным, внимательным и совершенно непроницаемым, как лакированная поверхность старого бюро.

— И ещё одно, — сказала Кора. — Ты приехала на день раньше всех. Девятнадцатого. Почему?

— Потому что не люблю ездить по пустошам в сумерках. И потому что хотела увидеть отца до того, как слетится вся стая. — Она позволила себе едва заметную улыбку. — Не обижайся.

— Не обижаюсь. Ты его видела?

— Недолго. Он был усталый.

Это была вторая ложь. Отца в тот вечер она не видела вовсе — Эдмунд не вышел из башни и не принял её. Зато она видела Пембертона.

Она вспоминала об этом теперь, возвращаясь по пустой галерее, мимо окон, за которыми выл снег, и мимо портретов, с которых на неё смотрели предки с одними и теми же светлыми, прозрачными, безжалостными глазами. Отцовскими глазами. Её собственными глазами, если верить зеркалу.

Пембертон приехал девятнадцатого — он всегда приезжал заранее, старый педант, — и жил в синей гостевой комнате. Мириам постучала к нему в десять вечера с бутылкой хереса и двумя бокалами. Она даже не скрывала, зачем пришла.

— Я хочу знать, что в завещании.

— Вы знаете, что я не могу вам этого сказать, миссис Гейл.

— Я знаю, что вы работаете на нашу семью сорок лет. Что вы были на свадьбе моих родителей и на похоронах моей матери. Что вы держали меня на руках, когда меня крестили. И я знаю, что в январе собрание акционеров, от которого зависит, останется ли «Торнвик и Ко» семейной фирмой или её растащат на куски те лондонские шакалы, что уже третий год кружат над нами. Мне нужна доверенность отца, Пембертон. Или мне нужно знать, что его доля перейдёт ко мне. Иначе я не удержу совет.

Старый адвокат долго смотрел на свой бокал, не притрагиваясь к вину.

— Ваш отец, — сказал он наконец, — меняет куда больше, чем вы думаете. И не только в завещании.

— Что это значит?

— Это значит, что я уже сказал больше, чем имел право. — Он поднял на неё водянистые усталые глаза. — Спросите себя, миссис Гейл, почему за последние два месяца ваш отец впервые за пятнадцать лет лично затребовал отчёты отдела экспертизы. Не вы их получали. Он.

Тогда Мириам не поняла. Точнее — поняла, но не поверила. Она ушла к себе и до трёх ночи сидела над ноутбуком, просматривая переписку, какая была доступна без сети. И нашла только одно: в октябре отдел экспертизы провёл внутреннюю проверку трёх лотов, проданных фирмой за последние два года. Три картины. Кто-то из покупателей усомнился в провенансе — в цепочке документов, подтверждающих, откуда происходит вещь и кому она принадлежала. Проверку вела Сара Линч, начальница отдела. Отчёта Мириам так и не увидела. Когда она спросила, Сара ответила, что дело взял «под личный контроль» председатель правления.

Отец.

Так что вчера вечером, пока брат бормотал что-то в холле своим кредиторам, Мириам простояла в зимнем саду с телефоном, поднятым к стеклу, как свеча, и на одно-единственное, драгоценное деление, появившееся на тридцать секунд, дозвонилась не бывшему мужу. Саре Линч. Домой.

— Сара, это Мириам. Коротко, связь сейчас пропадёт. Отчёт по трём лотам. Что там?

Пауза. Треск. И голос Сары, испуганный и тихий:

— Миссис Гейл, я не могу… Ваш отец запретил…

— Мой отец исчез! — Мириам не знала, почему сказала «исчез». Тогда ещё никто не знал, что он исчез, — тогда он, наверное, ещё сидел в башне. Она просто хотела напугать Сару самым страшным словом, какое пришло в голову. Слово вырвалось само — и потом она будет долго думать, почему именно оно. — Сара, пожалуйста.

— Документы поддельные, — прошептала Сара. — Все три провенанса. Письма прежних владельцев, квитанции, записи из инвентарных книг. Очень качественно. Необычайно качественно: бумага того времени, чернила того времени. Но их писала одна рука. И, миссис Гейл… все они якобы происходят из семейного архива Торнвиков. Из вашего архива.

А потом деление пропало, и вместе с ним — голос Сары.

Мириам осталась стоять посреди зимнего сада, среди тёмных пальм и чёрного стекла, и сердце у неё колотилось так, что было больно. Из семейного архива. Архива, которым последние шесть недель занимался Джулиан. Но ключ от архива был не только у него…

Был ещё Виктор. Потому что прошлой весной Виктор три месяца жил здесь, когда его выгнала вторая жена. Виктор, которому вечно не хватает денег. Виктор, который в детстве так ловко подделывал отцовскую подпись в школьных табелях, что даже учителя не замечали.

Она не хотела об этом думать. Но думала.

И именно тогда, стоя в темноте, она услышала звук.

Она запомнила время, потому что как раз взглянула на экран в надежде, что деление вернётся: восемь пятьдесят две. Звук шёл не из окна и не из дома. Он шёл снизу. Из-под пола, из-под кованой чугунной решётки старого отопления, тянувшейся вдоль стены зимнего сада, — глухой, приглушённый, будто что-то тяжёлое волокли по камню. Шорох. Пауза. Снова шорох. И ещё — очень тихо, так тихо, что потом она не была уверена, не придумала ли, — звук, похожий на стон.

Тогда она подумала: котёл. Старый котёл в подвале, который отец отказывался менять уже двадцать лет и который в мороз гудел, щёлкал и стонал, как живой. Она даже раздражённо подумала, что этот дом разваливается, а отец играет в игры с завещаниями.

Она вернулась в столовую. Улыбнулась Оливеру. Села. Взяла вилку.

А теперь, в холодном дневном свете, Мириам Торнвик-Гейл шла по галерее к зимнему саду и впервые за много лет не знала, что делать.

Она должна была рассказать Коре. Должна. О Пембертоне. Об отчёте. О Саре. О звуке. Но рассказать об отчёте значило указать на кого-то. На Джулиана — тихого Джулиана, который всегда приносил ей кофе на заседания совета, если она засиживалась допоздна, и которого отец, кажется, любил больше, чем родных детей. Или на Виктора — её родного брата, которого она ненавидела и защищала с самого детства, с того дня, когда он, семилетний, взял на себя вину за разбитую ею вазу и получил от отца ремня вместо неё.

А ещё рассказать значило признать, что она сама солгала. Что она искала выгоды, пока отец… Пока отец что?

Зимний сад встретил её влажным теплом, запахом земли и прелой листвы. Стеклянные стены, залепленные снаружи снегом, пропускали мутный серый свет, как сквозь молоко. Мириам прошла вдоль стены к чугунной решётке. Постояла. Потом, чувствуя себя дурой, опустилась на колени прямо на плитку — в кашемировом свитере, в брюках за четыреста фунтов — и прижалась лицом к холодному узорчатому металлу.

Тишина.

Ни шороха. Ни стона. Котёл, похоже, спал.

Но из решётки тянуло воздухом. Холодным — слишком холодным для трубы, по которой должно идти тепло. И пахло оттуда не пылью, не ржавчиной и не мазутом, а чем-то совсем другим. Сырым камнем. Землёй. И — Мириам вдохнула ещё раз, чтобы убедиться, — едва уловимо воском. Старым церковным воском, как от свечей, что горели в часовне на маминых похоронах.

Она резко отпрянула и чуть не упала.

Часовня стояла за домом, за кладбищем, в сотне метров отсюда. Её двери были заперты уже десять лет. Сегодня утром Джулиан говорил, что видел их из окна: снег у порога лежал ровно, нетронутый, до самой ручки.

Мириам сидела на холодной плитке, прижимая ладонь ко рту, и смотрела на чёрную решётку, из которой дышал склеп.

«Или для того, кому выгодно, чтобы его никогда не нашли», — сказала утром тётя Би. Тогда эти слова показались Мириам очередной каплей старческого яда. А теперь они звучали у неё в голове так отчётливо, будто Би стояла рядом.

Ей следовало немедленно пойти к Коре.

Она поднялась. Отряхнула колени. Поправила волосы.

И, как и всю свою жизнь, сначала решила проверить сама.