След, который никому не принадлежит

Реставраторов учат не доверять глазам. Глаза привыкают, подстраиваются, заполняют пробелы тем, что хотят увидеть. Руки честнее. Рулетка — ещё честнее.

Кора всегда возила рулетку в сумке вместе с перчатками, шпателем и маленькой лупой в латунной оправе. Впервые в жизни она достала её не для того, чтобы измерить ящик.

Кабинет в башне был круглым лишь на первый взгляд. Когда она прошла вдоль стен, касаясь ладонью спинок книжных шкафов, то поняла: одна сторона комнаты — та, где были дубовые панели с резными складками, справа от камина, — слегка приплюснута, будто кто-то придавил пальцем глиняный шар. Глаз этого не замечал, потому что панели, книги и тень от камина маскировали неправильность.

Она измерила комнату от подоконника до противоположной стены. Четыре метра двадцать.

Потом спустилась на второй этаж башни. Там, за низкой дверью, была комната, которую в семье называли «оружейной», хотя оружия там не хранили уже сто лет, — теперь это была кладовая со старыми чемоданами, скатанными коврами и сломанным креслом-качалкой. Та же круглая форма. Та же бойница на том же месте, под окном кабинета. Кора натянула рулетку от бойницы до противоположной стены — простой, оштукатуренной, в потёках сырости.

Пять метров.

Она измерила ещё раз. И ещё. Пять метров два сантиметра.

Башня не сужалась кверху — Кора хорошо помнила её снаружи, с того вечера, когда подъезжала к имению: ровный цилиндр серого камня одинаковой толщины от земли до зубцов. Значит, на третьем этаже, в кабинете, не хватало восьмидесяти сантиметров. Восемьдесят сантиметров пустоты прятались за дубовыми панелями справа от камина.

Достаточно, чтобы там прошёл человек. Боком. Или — если пространство уходит вниз — достаточно для узкой лестницы.

Кора вспомнила винтовую лестницу, по которой поднималась уже столько раз. Шестьдесят две ступени — и все они жались к противоположной стороне башни, к левой стене. Правой стены, той, за которой прятались восемьдесят сантиметров, лестница не касалась нигде. Она никогда об этом не задумывалась. Никто не задумывался. Люди редко спрашивают себя, что находится по ту сторону стены, к которой привыкли с детства.

Кора поднялась обратно в кабинет, и теперь, когда она знала, куда смотреть, панели изменились у неё на глазах — так меняется картинка, после того как тебе покажут спрятанную фигуру.

Резьба «льняные складки» — старинная, тюдоровская, каждая панель вырезана вручную, и потому каждая чуть отличается от соседней: здесь складка глубже, там резец соскользнул, там мастер устал к вечеру. Левая часть стены была именно такой — живой, неровной, с характером. Но три вертикальных ряда панелей, от пола до потолка, ближе к книжному шкафу, были другими. Складки в них были одинаковые. Идеально одинаковые, как близнецы. Машинная работа. Копия, сделанная почти двести лет назад, когда кто-то решил заменить часть стены и очень старался, чтобы никто не заметил.

Кора взяла лупу. По краям скопированных панелей под слоем воска проглядывала морилка — темнее, красноватая, которой мастер подгонял цвет молодого дуба к старому. А вдоль одного из вертикальных стыков, на высоте примерно метр сорок от пола, воск был затёрт. Не поцарапан — именно затёрт, до матового блеска, как бывает на перилах лестниц. Как бывает там, куда годами прикасаются пальцы.

Она прижала ладонь к этому месту. Надавила. Потом сильнее. Попробовала сдвинуть вбок, потянуть на себя, нажать на резную складку рядом. Постучала костяшками пальцев — и услышала не глухой удар по камню, а чуть более звонкий, пустой звук дерева, за которым был воздух.

Панель не сдвинулась.

— Ищешь потайную дверь?

Кора резко обернулась. В дверном проёме, на фоне тёмного лестничного колодца, стоял Джулиан. В руках он держал две кружки, от которых шёл пар, и улыбался своей усталой, чуть виноватой улыбкой.

— Миссис Дойл сказала, что ты здесь с самого обеда. Я принёс чай.

— Спасибо, — Кора взяла кружку, и пальцы у неё были холодные, будто она только что трогала снег. — Я просто… смотрю.

— На стены, — кивнул Джулиан. — Эдмунд говорил, что ты всегда смотришь на стены. — Он подошёл ближе, встал рядом, разглядывая панели. — Тюдоровские. Тысяча пятьсот восьмидесятый, примерно. Я нашёл в архиве счёт от резчика, представляешь? Одиннадцать фунтов и бочка эля.

— А правые три ряда?

Джулиан на миг замолчал.

— Правые?

— Они моложе. Лет на двести пятьдесят.

— Ты уверена? — Он наклонился, прищурившись за очками, будто впервые видел эту стену. — Может, ремонт после пожара. Здесь в восемнадцатом веке был пожар, горела половина башни. Могу поискать в бумагах.

— Поищи, — сказала Кора. — Пожалуйста.

Он кивнул. Выпрямился. И тогда она заметила, что он не смотрит на стык с затёртым воском. Смотрит куда угодно — на камин, на окно, на неё, — только не туда. Так старательно не смотрят лишь на то, о чём прекрасно знают.

А может, ей показалось. Би сказала: «Особенно тем, кого любишь». И теперь яд этих слов сочился в каждый взгляд.

— Кора, — тихо произнёс Джулиан, — ты ведь понимаешь, что ему восемьдесят? Что у него сердце, таблетки, что он последние месяцы плохо спал и… иногда говорил странные вещи. О том, что кто-то читает его письма. Что бумаги лежат не в том порядке. Я боюсь, что он… — Он запнулся. — Что он мог уйти сам. Растеряться. Он так любил пустоши. Ходил туда один даже в дождь.

— Дверь была заперта изнутри, Джулиан.

— Я знаю. Знаю, я не могу этого объяснить. — Он снял очки, потёр переносицу. Глаза без стёкол казались беззащитными и очень усталыми. — Я просто не хочу, чтобы ты строила в голове какую-то… конструкцию. Чтобы потом, когда его найдут… — Он не договорил, что будет «когда его найдут». — Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Она хотела ответить. Но снизу, из лестничного колодца, донёсся голос Оливера — тонкий, сорванный:

— Кора! Джулиан! Кто-нибудь видел тётю Мириам?

Мириам не было нигде. Ни в её комнате, где на кровати лежал раскрытый ноутбук с чёрным экраном. Ни в зимнем саду, где у чугунной решётки вдоль стены на белой плитке Кора заметила два серых пятна — следы колен, будто там кто-то стоял на коленях. Ни в библиотеке, ни на кухне. Миссис Дойл видела её час назад в галерее, «с таким лицом, будто она что-то решила».

А потом Виктор, обходивший холл, крикнул от входной двери. Дверь была не заперта. На вешалке не хватало одного пальто — длинного, верблюжьего. А от крыльца, уже наполовину заметённые, уходили в белую метель следы. Узкие женские ботинки. Вдоль дома. За угол. Туда, где за садом и низкой стеной было семейное кладбище и часовня.

Они нашли её через двадцать минут. Мириам стояла у дверей часовни — небольшой, приземистой, с острой крышей, совсем белой от снега, — и дёргала кольцо кованой ручки обеими руками, без перчаток, посиневшими пальцами. Дверь не поддавалась. Вокруг неё снег был истоптан её собственными следами, а дальше, до самого порога и вдоль стен, лежал нетронутый, ровный, как скатерть.

— Она заперта, — повторяла Мириам, пока Виктор отрывал её руки от ручки. — Она заперта, заперта, я знаю, что он там, я чувствовала запах…

— Какой запах, Мириам? — Кора взяла её лицо в ладони. Кожа была ледяной.

— Воска, — прошептала Мириам, и зубы у неё стучали. — Свечей. Из решётки в зимнем саду. И вчера… вчера во время ужина я слышала оттуда звук. Будто что-то волокли. Я подумала, это котёл. Кора, я подумала, что это просто котёл.

Виктор закутал сестру в своё пальто поверх её собственного, и они повели её к дому, пригибаясь под ветром. Кора шла последней. У стены она обернулась на часовню.

Снег перед дверью лежал нетронутый. Никто не входил туда снаружи уже, наверное, несколько дней. А из решётки в доме, в ста метрах отсюда, пахло свечами.

«Оно просто уходит вниз».

Ночью Кора открыла блокнот и под словом «Вниз» написала: «Башня — 80 см за панелью. Часовня — запах воска, решётка в зимнем саду. 20:52 — звук волочения». И провела между этими тремя строчками линию.

Линия шла под землёй.

Я спускаюсь туда, куда никто из них никогда не спускался, с бутылкой воды и блистером таблеток в кармане. Свеча дрожит. Камень потеет. Он не спит — он никогда не спит, когда я прихожу. Он смотрит на меня своими прозрачными глазами и спрашивает только одно: «Почему?» Я не знаю, что ответить. Шесть недель у меня был ответ. Теперь его нет.