Метка на ткани

Ткань оказалась меньше, чем Эш помнила её по детским рассказам Марты, — потемневший от времени лоскут грубого полотна, едва ли больше носового платка, аккуратно сложенный и перевязанный бечёвкой, пролежавшей на дне сундука столько лет, что развязать узел удалось не сразу.

Мастер Аллин разложил ткань на столе с осторожностью человека, привыкшего иметь дело с манускриптами, которые могут рассыпаться от неверного движения. Он не спешил. Сперва достал из своей сумки увеличительное стекло в медной оправе, затем — свечу поярче той, что горела в комнате, и только после этого наклонился над тканью.

— Здесь, — сказал он после долгого молчания, и в его голосе Эш впервые услышала не осторожную вежливость учёного, а нечто гораздо более острое.

Она наклонилась рядом с ним. В углу ткани, там, где полотно потемнело сильнее всего, будто когда-то было ближе всего к огню, проступал вышитый узор — три языка пламени, сплетённые в кольцо, нить настолько выцветшая и потемневшая от времени, что без увеличительного стекла узор было почти невозможно различить от обычного пятна.

— Что это значит? — спросила Марта, стоявшая позади с таким видом, будто жалела, что вообще принесла сундук.

Мастер Аллин не ответил сразу. Вместо этого он потянулся к своей стопке книг и, найдя нужный том, раскрыл его на странице, заложенной обрывком пергамента. На развороте была нарисована та же самая эмблема — три языка пламени в кольце, — только выполненная куда более чётко, тушью на белом фоне манускрипта, под ней короткая подпись древним письмом.

— Знак Хранителей Очага, — тихо произнёс он. — Не герб дома, заметьте. Не родовая печать в том смысле, в каком её носят благородные семьи. Это символ обязательства, которое существовало ещё до того, как в Альденхолле появилась корона. Задолго до неё.

Эш смотрела то на ткань, то на страницу книги, пытаясь понять, что именно должна почувствовать. Облегчение? Страх? Ей казалось, что должно быть что-то одно из двух, но вместо этого она чувствовала лишь странную, почти отстранённую ясность — будто наконец получила ответ на вопрос, который никогда не позволяла себе задавать вслух.

— Это можно подделать? — спросила она, потому что кто-то должен был задать этот вопрос, а Гарет, приведший её сюда, молчал с самого начала.

Мастер Аллин покачал головой, но не сразу, а лишь обдумав вопрос со всей серьёзностью, которой он заслуживал.

— В теории — да, любую вышивку можно повторить, имея под рукой достаточно старую книгу и достаточно терпения. Но подумай, дитя, что для этого потребовалось бы: кто-то должен был знать этот символ ещё до того, как он вообще стал заслуживать интереса, — а этот знак не значил ничего важного вот уже три сотни лет. Никто не подделывает пелёнку младенца символом, о значении которого сам не подозревает.

— Значит, — медленно проговорил Гарет, впервые заговорив с момента, как они вошли в комнату, — либо кто-то знал, кем является этот ребёнок, ещё восемнадцать лет назад, и позаботился, чтобы знак остался при ней. Либо…

— Либо это чистая случайность, — закончила Эш, хотя даже произнося это, понимала, насколько слабо это звучит рядом со всем остальным: с откликом пепла, с искрой в очаге, с самим фактом, что пламя Альденхолла впервые за тысячу лет выбрало погаснуть именно тогда, когда где-то на кухонном дворе выросла девушка с этим знаком на пелёнке.

Мастер Аллин закрыл книгу медленнее, чем требовалось, — Эш узнавала уже эту его манеру: он делал так каждый раз, когда обдумывал что-то, чего пока не был готов произнести вслух целиком.

— Я должен доложить об этом королю, — сказал он наконец. — Но не совету. Не сейчас.

— Почему? — спросила Эш, хотя часть её уже догадывалась об ответе.

— Потому что лорд Верн, — ответил Гарет вместо хрониста, с той прямотой, которую Эш успела в нём оценить, — услышав об этой находке, не станет спрашивать, что она означает для тебя. Он спросит, что она означает для трона. И ответ на этот вопрос он даст сам, куда быстрее и удобнее для себя, чем успеешь ответить ты.

Эш посмотрела на маленький кусок ткани на столе — вещь, которую она видела едва ли дважды в жизни, всегда как нечто личное, почти незначительное, память о людях, которых она никогда не знала. Теперь этот лоскут внезапно оказался центром чего-то гораздо большего, чем она сама, и от этого ей стало не легче, а тяжелее.

— Вы просите меня довериться людям, которых я даже не видела, — тихо сказала она. — Королю. Совету, который решит без меня, что со мной делать.

— Я прошу тебя довериться мне, — ответил мастер Аллин, и в его голосе не было ни капли той расчётливой мягкости, с которой обычно говорят с испуганными детьми. — Потому что правда, произнесённая не вовремя и не тем людям, способна навредить тебе куда сильнее, чем молчание — на первых порах.

Эш не знала, было ли это утешением или предупреждением. К концу того вечера она перестала пытаться отличить одно от другого — слишком много всего изменилось за один день, чтобы искать в словах советников что-то простое.