Ловушка на слепок

В шесть вечера субботы констебль Перси Дойл вошёл в «Корону», заказал пинту горького эля, сел у стойки на свой привычный табурет и впервые за восемь лет службы солгал сознательно, старательно и с огромным удовольствием.

— Ну, всё, — сказал он бармену Роули, достаточно громко, чтобы услышали за тремя ближайшими столиками. — В понедельник утром инспектор забирает шкатулку Ренвика в Бристоль. В лабораторию. У них там такие штуки есть — отпечатки пальцев со старой глины снимают, даже если ей тридцать лет. А на той форме, говорят, пальцы аж проступают. — Он отхлебнул эля и понизил голос до того театрального шёпота, который в пабах слышен лучше крика. — А до понедельника шкатулка стоит в задней комнате. Мистер Хейл сегодня снова навесил дверь и поставил свой замок. Говорит, никто, кроме него, не откроет. Инспектор, видишь ли, решил, что в участке опаснее — там окно без решётки.

Роули кивнул, протирая стакан. За столиком у камина двое фермеров переглянулись. У окна миссис Тернер, забежавшая за бутылкой хереса, замерла с кошельком в руке.

Через час о шкатулке знала половина Марлоу-Кросса. Через два — все.

* * *

— Ты уверен, что он придёт? — спросил Гримшоу.

Было одиннадцать вечера. Они сидели в темноте передней части лавки — инспектор в дядином кресле за прилавком, Дойл на полу за китайской вазой, Гвендолин в углу у старого Яна, закутанная в плед. Эдвин стоял у входа в коридор, откуда была видна дубовая дверь задней комнаты, снова навешенная на петли.

Она настояла, что останется. Гримшоу сказал «нет». Эдвин сказал «нет». Гвендолин сказала: «Это моя лавка и мой дядя», — и села в угол. Больше никто с ней не спорил.

— Он придёт, — сказал Эдвин. — У него билет на понедельник. У него нет выбора. Если шкатулка уедет в Бристоль, он не доедет даже до Саутгемптона.

— А если он просто сбежит раньше?

— Тогда мы потеряем его, а он — всё, что имеет: лавку, коллекцию, имя. Тобиас Лейн не из тех, кто бросает вещи. Он из тех, кто их забирает.

Часы тикали вразнобой. Старый Ян, которого Эдвин днём завёл и запустил, тихо отбивал секунды, и луна на его циферблате подмигивала солнцу в темноте.

Заднюю дверь Эдвин навешивал весь день. Он заменил в своём замке два штифта — всего два, — и теперь любой ключ, сделанный по старому слепку, повернулся бы в цилиндре ровно на четверть оборота и там застрял бы, зажатый пружиной, которую он вставил вместо обычной. А под собачкой счётчика он приладил тонкую стальную планку на пружине, похожую на мышеловку для миниатюрной мыши. Если кто-то просунет в щель щуп и нажмёт на собачку — планка щёлкнет и зажмёт кончик щупа так, что вытащить его можно будет разве что вместе с половиной замка.

— Сорок лет я делал замки, которые не впускают, — сказал он, показывая это Гримшоу. — Сегодня впервые сделал замок, который не отпускает.

Прошла полночь. Час. Дойл дважды начинал клевать носом и дважды вздрагивал, ударившись головой о вазу. Гримшоу сидел неподвижно, как статуя. Гвендолин не спала — Эдвин видел, как в темноте блестят её глаза.

В час сорок во дворе тихо, почти неслышно, скрипнула калитка.

Все четверо замерли.

Шаги. Осторожные, медленные. Остановились у двери подсобки. Тихое звяканье металла о металл — ключ искал скважину. Нашёл. Поворот. Дверь подсобки открылась с едва слышным стоном петель, и в коридор лёг узкий луч карманного фонарика.

Эдвин отступил в тень за косяком. Он видел лишь силуэт — тёмное пальто, шляпу, небольшой кожаный саквояж в левой руке. Правое плечо чуть ниже левого. Походка вразвалку.

Силуэт остановился перед дубовой дверью. Поставил саквояж на пол. Посветил на счётчик. Потом на замочную скважину. И достал из внутреннего кармана пальто ключ.

Эдвин услышал, как ключ входит в цилиндр — мягко, уверенно, как свой. Услышал, как он поворачивается. Четверть оборота.

Щёлк.

Ключ остановился. Силуэт дёрнул его — раз, другой. Ключ не двигался ни вперёд, ни назад. Тихое, злое шипение сквозь зубы. Луч фонарика задрожал. Силуэт наклонился к саквояжу, что-то ища, и выпрямился, держа в пальцах тонкий блестящий предмет с двойным изгибом на конце.

Он просунул его в щель между дверью и косяком. Нащупал. Нажал.

Щёлк.

Второй щелчок был громче. Сухой, короткий, как выстрел пугача. Силуэт рванул руку — и щуп не отпустил. Рванул снова, сильнее, всем телом, — и впервые в жизни Тобиас Лейн, мастер копий, человек, умевший сделать любую вещь заново, стоял перед дверью, которая держала его за обе руки.

Гримшоу включил свет.

* * *

Тобиас обернулся. Фонарик выпал из его руки, покатился по полу, освещая ноги, плинтус, тёмное пятно на ковре за порогом задней комнаты. Лицо у него было серое, мокрое, с открытым ртом, и впервые Эдвин видел его без улыбки — совсем, до конца, без малейшего её следа. Без неё лицо оказалось совсем другим: маленьким, мелким, испуганным, с глазами, метавшимися, как мыши в ловушке.

— Доброй ночи, мистер Лейн, — сказал Гримшоу своим мягким голосом. — Прошу не двигаться. Вы арестованы по подозрению в убийстве Оскара Ренвика и Морин Кобб.

Тобиас смотрел на него. Потом на Эдвина, вышедшего из-за косяка. Потом на Гвендолин, поднявшуюся в углу у старого Яна и сбросившую плед.

— Хейл, — выдохнул он. — Ты… Это ты…

— Мой замок, — сказал Эдвин. — Твой ключ. Твой щуп. Пусть теперь они поговорят между собой при присяжных.

Тобиас бросился. Не к двери во двор, где уже стоял Дойл, выскочивший из-за вазы, — а в другую сторону, к коридору, к лавке, к Гвендолин, стоявшей ближе всех. В руке у него вдруг блеснуло что-то — Эдвин не успел разглядеть что, — и он в два шага оказался возле неё.

Гвендолин не отступила. Она схватила первое, что попалось под руку, — тяжёлую латунную гирю, лежавшую на прилавке возле старого Яна, потому что Эдвин днём снимал её, чтобы починить цепь, — и изо всех сил ударила Тобиаса по руке.

Что-то звякнуло об пол. Тонкий гравировальный резец. Тобиас вскрикнул, схватился за запястье — и в этот миг Дойл, пролетев через весь коридор, как регбист в финальном матче графства, сбил его с ног. Они покатились по полу, опрокинув стул. Китайская ваза, которую Оскар не продал бы и за полгорода, качнулась на подставке… и устояла.

Через минуту на запястьях Тобиаса Лейна защёлкнулись наручники. Третий щелчок за эту ночь.

Гвендолин стояла у старого Яна, всё ещё сжимая латунную гирю обеими руками, и дрожала так, что гиря позвякивала о цепочку.

— Я его ударила, — сказала она тонким, странным голосом. — Я никогда в жизни никого не била.

Эдвин подошёл, осторожно забрал у неё гирю и положил на прилавок.

— Вы ударили его ровно настолько, насколько было нужно, мисс Ренвик, — сказал он. — Ваш дядя гордился бы вами. А ваша мать — тем более.

Она посмотрела на него — и вдруг рассмеялась сквозь слёзы, уткнувшись ему в плечо, как когда-то утыкалась его дочь, когда ей снились страшные сны.

* * *

Гримшоу раскрыл кожаный саквояж на прилавке, под лампой.

Горелка. Маленький тигель, ещё тёплый. Бутылочка керосина. Коробок спичек. Ножницы по металлу. Стопка чистых листов. И на самом дне — небольшая записная книжка в потёртом коричневом переплёте с металлической застёжкой.

Гвендолин зажала рот рукой.

— Записная книжка Оскара, — прошептала она. — Та, что была у Морин.

— Он принёс её сюда, чтобы сжечь вместе со шкатулкой, — сказал Эдвин. — Всё разом. Огонь в задней комнате, старый дубовый дом, антиквариат, бумаги. К утру от лавки не осталось бы ничего, кроме стен. А в понедельник он был бы уже на пароходе.

Гримшоу осторожно, пинцетом, взял записную книжку и положил в конверт. Потом подошёл к дубовой двери и долго разглядывал ключ, застрявший в цилиндре, и щуп, зажатый стальной планкой под счётчиком. На бронзе щупа, в складке у рукоятки, тускло блестела крошка золота.

— Седьмой ключ, — сказал он тихо. — Отлитый по слепку из банковской ячейки. И вторая копия вашего щупа, мистер Хейл. Он сделал две — на случай, если одну придётся оставить. — Он покачал головой. — Ни один адвокат в королевстве не объяснит присяжным, почему ключ, сделанный по слепку из банка, и щуп с золотом на рукоятке застряли в этой двери в час сорок ночи вместе с руками Тобиаса Лейна.

Тобиас сидел на полу в коридоре, прикованный к батарее, и смотрел в одну точку. Когда Дойл поднял его, чтобы вести в участок, он вдруг остановился возле Эдвина.

— Он смеялся надо мной сорок лет, — сказал он хрипло. — Оскар. Сорок лет смотрел на меня, как на вора, и брал мои деньги. Он был такой же, как я, Хейл. Только трусливее.

— Возможно, — сказал Эдвин. — Но когда он наконец перестал бояться, ты убил его бронзовым конём в затылок. А Морин Кобб, которая никому за всю жизнь не сделала ничего дурного, — её собственной цепочкой. — Он посмотрел Тобиасу в глаза. — Ты не такой, как Оскар, Лейн. Оскар хоть в конце выбрал быть честным. Ты выбрал огонь.

Дойл вывел Тобиаса на Марлоу-стрит. Над крышами уже серело. Тумана не было — впервые за неделю. Ночь была ясная и холодная, и в небе над церковью Святого Михаила ещё горели последние звёзды.