Банкирша и долг

Банк Марлоу-Кросса по субботам работал до полудня, и в половине двенадцатого в операционном зале не было никого, кроме старого клерка мистера Винча, который, увидев на пороге инспектора из Бристоля, констебля Дойла и — что было самым странным — Эдвина Хейла, о котором весь городок уже решил, что он сидит в камере, уронил на пол печать.

Хелен Фрост вышла к ним сама. Она была в том же тёмно-синем костюме, безупречная, как всегда. Но Эдвин, сорок лет смотревший на замки, заметил то, чего не заметил бы никто другой: она не заперла за собой дверь кабинета на ключ. Впервые за двенадцать лет. Будто знала, что запирать уже нечего.

— Инспектор, — сказала она. — Я ждала вас. Идёмте.

В кабинете она села не за стол, а в кресло для посетителей, у окна, откуда были видны площадь, «Корона» и шпиль церкви Святого Михаила. Очков не снимала. Руки сложила на коленях.

— Вы пришли из-за среды, — сказала она, не дожидаясь вопросов.

— Я пришёл из-за среды, мэм, — мягко подтвердил Гримшоу. — И из-за августа.

Она едва заметно вздрогнула. Её взгляд на миг скользнул к Эдвину и тут же вернулся.

— Вы нашли письмо Оскара, — сказала она. — О воске на ключе.

— Нашли.

Хелен Фрост долго смотрела в окно. Часы на ратуше пробили три четверти.

— Я двадцать лет строила этот банк, — сказала она наконец, и голос её был ровным, как строка в гроссбухе. — Когда я пришла сюда, это был крошечный филиал, где сидели два клерка, и оба считали, что женщина не может быть даже кассиром. Теперь это самый доходный филиал в графстве. Меня ставят в пример в Бристоле. Мне предлагают должность в Лондоне. — Она улыбнулась, и эта улыбка была страшнее слёз. — Всё это стоит на доверии, инспектор. Одно слово в газете — и это здание превратится в пустую коробку с мраморным полом.

— Расскажите о Лейне.

— Тобиас Лейн должен банку девять тысяч четыреста фунтов. — Она произнесла эту цифру так, как врач произносит диагноз. — Шесть ссуд за восемь лет. Под залог антиквариата. Серебро, миниатюры, часы. Я принимала залог лично. И у каждой вещи был сертификат подлинности. Подписанный Оскаром Ренвиком.

Дойл тихо присвистнул. Гримшоу посмотрел на него, и тот умолк.

— В июле, — продолжила Хелен, — ко мне приехал оценщик из головного офиса. Ежегодная проверка залогов. Он взял две вещи из залога Лейна в Бристоль на экспертизу. Через неделю пришло письмо: обе — подделки. Современные. Мастерские, но подделки. — Она стиснула пальцы. — Я поехала к Лейну в тот же вечер. Я грозила судом, полицией. Он налил мне хереса и объяснил, очень вежливо, как объясняют ребёнку: если он пойдёт ко дну, то первой, кто полетит вместе с ним, будет не Оскар и не он сам. А я. Управляющая, которая годами принимала в залог подделки на девять тысяч фунтов и ничего не заметила. Или — он так и сказал — «заметила, но молчала за небольшое вознаграждение». Никто не поверит, что это неправда. Даже я бы не поверила.

— Что он попросил?

— Сначала — ничего. Только молчать. А в августе пришёл и сказал, что Оскар попросил его оценить залог лавки Ренвика. Тот, что лежит в нашем хранилище, вместе с ключом от задней комнаты. Показал записку, будто бы от Оскара. Я… — она запнулась впервые. — Я знала, что записка может быть поддельной. Я почти была уверена. Но я впустила его в хранилище. Одного. На пять минут. Потому что боялась, что иначе он сделает то, чем грозил.

— И он сделал слепок ключа, — сказал Эдвин.

Она посмотрела на него — прямо, впервые за весь разговор.

— Я не знала, что он будет делать, мистер Хейл. Клянусь. Я думала — он хочет убедиться, что в ячейке нет бумаг против него. Я узнала о воске только тогда, когда в среду, накануне его смерти, Оскар пришёл, попросил открыть его ячейку, долго смотрел на ключ сквозь лупу и вышел, не сказав мне ни слова. Только посмотрел. Так, как смотрят на человека, которого больше не считают человеком.

Гримшоу кивнул, будто она подтвердила то, что он давно знал.

— А теперь о среде, мэм. Прошлой среде.

Хелен Фрост закрыла глаза.

— Он пришёл ко мне в десять сорок, — сказала она тихо. — Не в восемь. В десять сорок. Моя экономка уже спала. Я открыла сама. Он стоял на крыльце в мокром пальто, в мокрых до колен брюках, будто шёл через луга, а не по улицам. И у него дрожали руки. Я никогда не видела, чтобы у Тобиаса Лейна дрожали руки. Он сказал: «Если кто-нибудь спросит — я был у тебя с восьми. Мы обсуждали ссуду». Я спросила, что случилось. Он сказал: «Ничего, что касалось бы тебя, Хелен, пока ты молчишь». И ушёл. А утром я узнала о Морин Кобб.

В кабинете было так тихо, что слышно было, как в зале за дверью мистер Винч перекладывает бумаги.

— И вы всё равно подтвердили его алиби, — сказал Гримшоу. Без упрёка. Просто констатируя.

— Да. — Хелен открыла глаза. — Потому что к тому моменту я уже неделю молчала о ключе и о воске. Я уже была соучастницей. Я думала — ещё одна ложь ничего не изменит. Я думала, что спасаю банк. — Она вдруг подалась вперёд, и её безупречная маска наконец треснула — лишь на миг, лишь по краю, как трескается лёд на весенней луже. — А в четверг утром, когда я проходила мимо лавки, мисс Ренвик выбежала на улицу, и у неё было такое лицо… Я поняла, что спасаю не банк. Я спасаю убийцу. И что Морин Кобб, которая двадцать два года каждый месяц приносила сюда свои сбережения, по нескольку шиллингов, и всегда говорила мне «добрый день, миссис Фрост», — она мертва, а я подписала ей смертный приговор своим молчанием в августе.

Она выпрямилась. Сняла наконец очки и положила на подоконник.

— Я подпишу всё, инспектор. Письменные показания. Об августе, о среде, о ссудах, о подделках. Я понимаю, что это конец моей карьеры. Возможно, и не только карьеры. — Она помолчала. — И есть ещё кое-что, что вам стоит знать. Вчера вечером Лейн снял со своего личного счёта всё, что там оставалось. Четыреста фунтов наличными. Мистер Винч сказал мне, что видел у него в бумажнике билет. Южная железная дорога, до Саутгемптона. На понедельник.

— Саутгемптон, — повторил Гримшоу. — Пароходы в Нью-Йорк.

— В пятницу вечером, — сказала Хелен, — кто-то стоял под окном во дворе лавки Ренвика, пока мисс Ренвик читала письмо. Констебль Дойл рассказывал об этом в «Короне», когда пил свой вечерний эль. — Она посмотрела на Дойла, и тот покраснел до ушей. — В маленьких городках, констебль, у стен есть уши. А у барных стоек — тем более.

* * *

Они вышли из банка в половине первого. Над площадью наконец прояснилось — туман рассеялся, и бледное октябрьское солнце легло на мокрую брусчатку, на крыльцо «Короны», на медную табличку у входа в церковь, которую в этот момент, стоя на стремянке, собственноручно откручивал отвёрткой преподобный Пембри.

Гримшоу остановился посреди площади и долго смотрел на викария.

— Ну что ж, — сказал он наконец. — Показания управляющей банком, отказывающейся от ложного алиби. Показания викария о человеке в переулке. Мальчик, у которого вскрыли записку. Письмо убитого. Форма для литья двадцатишестилетней давности. Долги на девять тысяч. Билет на пароход. — Он загибал пальцы. — Этого хватит, чтобы его арестовать, мистер Хейл. Но хватит ли, чтобы повесить? Не знаю. Суд присяжных — странный зверь. Хороший адвокат скажет, что миссис Фрост мстит клиенту, угрожавшему её карьере. Что викарий стар и подслеповат. Что мальчишка вороват. А Оскар Ренвик — мошенник, который свёл счёты с бывшим компаньоном даже из могилы. — Он покачал головой. — Мне нужна вещь, которую он держал в руках. Тот самый щуп-оригинал, с которого он делал копию, или форма, в которой он её отливал. Или ключ, сделанный по банковскому слепку. Седьмой ключ, мистер Хейл. Если мы найдём его у Лейна — никакой адвокат не поможет.

— Ордер на обыск? — спросил Дойл.

— Мировой судья уехал к сестре в Челтнем и вернётся в понедельник вечером. А в понедельник утром Лейн сядет на поезд. — Гримшоу посмотрел на Эдвина. — Вы, мистер Хейл, освобождены из-под стражи. Письменно. Я убедился в том, в чём констебль Дойл был уверен с самого начала. Прошу не покидать городок. И прошу не делать ничего глупого.

Эдвин долго молчал, глядя на викария на стремянке, на медную табличку, которая, качнувшись, наконец отвалилась от стены и с тонким звоном упала на брусчатку.

— Инспектор, — сказал он. — Человек, который сделал седьмой ключ, не выбросит его, пока не доберётся до шкатулки. Потому что только в этой шкатулке лежит форма с его именем и письмо, ведущее на виселицу. Он знает, что шкатулка в лавке. Он слышал, что мы нашли. А в понедельник он уедет навсегда. — Он повернулся к Гримшоу. — Значит, он придёт сегодня или завтра ночью. С ключом от двери во двор, который забрал в среду. И с тем самым седьмым ключом в кармане — на всякий случай.

— Вы предлагаете ловушку.

— Я предлагаю дать ему причину поторопиться, — сказал Эдвин. — И дать ему дверь, которую он захочет открыть.

Гримшоу смотрел на него долго, своими светлыми, всё замечающими глазами.

— Я сказал: ничего глупого, мистер Хейл.

— Вы сказали, — согласился Эдвин. — Но, с вашего позволения, это будет не глупое. Это будет слесарное.

Когда он шёл через площадь домой, пекарь Дженкинс вышел на порог своей пекарни, постоял, вытирая руки о фартук, а потом молча протянул ему бумажный пакет. В пакете лежала булка. Самая румяная.