Седьмой ключ

Через четыре дня в лавке на Марлоу-стрит снова собрались люди.

Не все шестеро. Шестерых уже не могло быть никогда. Но те, кто остался, пришли, когда Гвендолин попросила, — в четверг, в шесть вечера, ровно через две недели после того вечера, когда Эдвин Хейл в последний раз видел Оскара Ренвика живым под крючком, на котором висел его седьмой ключ.

Преподобный Пембри сидел у витрины, сгорбленный, в чёрном, и медная табличка с выгравированным именем Тобиаса Лейна лежала у него на коленях, завёрнутая в газету. Он не знал, что с ней делать. Выбросить не мог. Повесить обратно — тем более. Хелен Фрост стояла у двери в простом сером пальто, без очков, и выглядела на десять лет моложе и на десять лет усталее. Вчера она подала в отставку. Головной офис в Бристоле принял её без единого слова. Инспектор Гримшоу, откладывавший отъезд уже дважды, стоял у старого Яна, заложив руки за спину. Констебль Дойл, в парадном мундире, начищенном так, что пуговицы слепили глаза, стоял за его плечом и старался не улыбаться. Томми Беккет сидел на полу у китайской вазы, с яблоком в руке — зелёным, кислым, — и мужественно его грыз.

Гвендолин сидела на высоком табурете за прилавком. Её табурете теперь.

А Эдвин стоял у дубовой двери задней комнаты, как стоял когда-то Оскар, держа ладонь на холодной ручке.

— Вы просили объяснить, — сказал он. — Всё, с самого начала. Я не умею говорить так, как говорил Оскар. Но я попробую.

* * *

— Всё началось не две недели назад, — сказал Эдвин. — Всё началось в тридцать восьмом, когда молодой Тобиас Лейн отлил в общей мастерской запасную ручку к поддельному георгианскому чайнику, а молодой Оскар Ренвик нашёл её и не пошёл в полицию. Потому что испугался. Он спрятал ручку и форму в шкатулку — как залог, как страховку, как напоминание себе. А потом, двенадцать лет спустя, когда Тобиас пришёл снова, Оскар взял его деньги. Немного. Десять процентов. Но каждая из этих монет весила, как камень. Он таскал эти камни двенадцать лет.

Пембри опустил голову.

— Этим летом камни стали слишком тяжёлыми. Гаррис из Лондона показал Оскару миниатюру из целлулоида вместо слоновой кости. И Оскар решил: хватит. Двадцать второго он сказал Тобиасу: неделя. Или ты возвращаешь деньги всем, кого мы обманули, или я иду в газеты. Тобиас рассмеялся. Он был уверен, что Оскар не посмеет. Но двадцать третьего Оскар изменил завещание, написал письмо, отдал копию викарию. И начал проверять ключи. Спрашивал каждого из шести, не давали ли они кому-нибудь своего ключа. Потому что подозревал: Тобиас готовится. Он не знал только, как именно.

— А Тобиас готовился давно, — тихо сказала Гвендолин.

— С июля. В июле он пришёл ко мне будто бы купить инструменты для коллекции и за двенадцать минут, пока я искал на кухне лимон, вдавил в воск мой щуп — единственный в мире щуп, сделанный под замок со счётчиком. В августе он показал миссис Фрост поддельную записку от Оскара и получил пять минут наедине с ключом в банковской ячейке. Ещё один оттиск в воске. По этим двум оттискам он отлил в своей мастерской два инструмента. Ключ, открывавший заднюю комнату. И щуп, позволявший обмануть счётчик. — Эдвин коснулся латунной цифры над замочной скважиной. — Седьмой ключ. Потому что у этой двери всегда было семь ключей: шесть у шести человек и один на крючке. А Тобиас сделал себе ещё один. Он стал седьмым хранителем ключа, которого Оскар никогда не выбирал.

Томми перестал грызть яблоко.

— А теперь о той ночи, — продолжил Эдвин. — Четверг, две недели назад. В шесть ноль две я запер эту дверь своим ключом. Счётчик показал тысячу четыреста семнадцать. Я ушёл, Морин и мисс Ренвик ушли. Оскар остался один. Он задвинул засов на входной двери, как каждый вечер. А около десяти снял свой ключ с крючка, отпер заднюю комнату — счётчик перевернулся на тысячу четыреста восемнадцать — и сел за стол над своим архивом. Он писал. Мы видели раскрытую папку и ручку без колпачка.

— А Тобиас? — спросил Дойл, хоть и знал ответ.

— В половине одиннадцатого Тобиас вышел из «Короны», где старательно проигрывал в домино, чтобы все запомнили, когда он ушёл. Переулком — к двору Оскара. Дверь подсобки была на щеколде, ключ в замке изнутри: Оскар никогда не запирал её на ночь, потому что двор был глухой, а засов на входной двери казался ему надёжнее. Тобиас вошёл. Оскар услышал его, вышел, наверное, в коридор. Они говорили — не знаю, сколько и о чём. Может, Тобиас делал вид, что пришёл договориться. Может, просил ещё неделю. Оскар вернулся к столу, к своим бумагам. Он не боялся Тобиаса — сорок лет не боялся. Тобиас взял с полки бронзового коня.

Хелен Фрост закрыла глаза.

— Потом, — голос Эдвина стал ровнее, будто он разбирал механизм, — Тобиас забрал папку, над которой сидел Оскар, — ту, что лежала на столе, с последними записями. Он не нашёл ни шкатулки, ни записной книжки — её Оскар за несколько дней до того спрятал в ящике прилавка под квитанциями, где её потом нашла Морин. Тобиас вышел из комнаты, оставив лампу включённой. Запер дверь своим седьмым ключом — тысяча четыреста девятнадцать. Просунул в щель щуп, отжал собачку и прокрутил счётчик назад, на две позиции, до тысячи четырёхсот семнадцати. Той самой цифры, что стояла в журнале Морин в шесть ноль две, записанной с моих слов. Повесил ключ Оскара на крючок. Вышел через двор, прикрыв дверь на щеколду. В десять сорок пять его увидел в переулке викарий.

— Но зачем? — не выдержал Дойл. — Зачем этот счётчик? Он мог просто уйти!

— Потому что счётчик делал его невидимым, Перси. И делал видимым меня. — Эдвин горько усмехнулся. — Запертая комната, которую никто не открывал, — это невозможное преступление. А у невозможного преступления может быть лишь одна разгадка: человек, который знает замок лучше всех. Человек, чей щуп подходит к царапинам. Тобиас не просто убил Оскара. Он убил его моими руками. А чтобы все увидели это как можно скорее, в семь двадцать утра позвонил в пансион и попросил мисс Ренвик поторопиться. Платок на трубке — старый трюк.

— А Морин? — едва слышно спросил Томми.

Эдвин посмотрел на мальчика долгим, тёплым взглядом.

— Морин нашла записную книжку. И поняла, где искать. Она доверилась мне — и написала записку. А ты, Томми, забежал на Уильям-стрит отдать газету, как делал каждый день. Ты не виноват. Ты не мог знать, что взрослый человек, каждый день дававший тебе два пенса, вскроет над паром чужое письмо. — Он помолчал. — Тобиас пришёл в лавку раньше меня. Морин подумала, что это я. Она сказала: «Мистер Хейл, вы рано». Я не слышал этого — но я знаю, что она так сказала, потому что она всегда так говорила, когда я приходил раньше. — Голос его дрогнул впервые за весь вечер. — Он затянул её цепочку, пока я стоял за дверью во дворе. Тот звук, который я услышал, — это не кот спрыгнул со стула. Это он опустил её на пол. Потом вложил ей в руку щуп-копию, которым открывал дверь в ночь смерти Оскара, чтобы подозрение окончательно пало на меня, взял из сумочки ключ от её комнаты, пошёл туда, нашёл записную книжку, вернулся и положил ключ обратно. И забрал ключ от двери во двор — чтобы иметь возможность вернуться.

В лавке долго никто не говорил. Тикали часы. Старый Ян, заведённый и живой, степенно качал маятником.

— Он сознался, — сказал наконец Гримшоу. — Вчера вечером. Когда увидел результаты экспертизы золота с рукоятки щупа и со своего рабочего стола. И когда я положил перед ним записную книжку Оскара из его собственного саквояжа. Выездная сессия суда присяжных в Бристоле — в январе. Два убийства, мошенничество, шантаж, подделка документов. Его лавка опечатана, имущество арестовано. Всё, что удастся продать, пойдёт на возмещение покупателям из списка. Вместе с тем, что даст мисс Ренвик.

Гвендолин кивнула.

— Я продам всё, что нужно, — сказала она. — Китайскую вазу, серебро, половину часов. Каждый из двадцати семи получит обратно свои деньги. Так хотел дядя. — Она помолчала и посмотрела на старого Яна. — Но эти часы я не продам. И лавку не продам. Я остаюсь в Марлоу-Кроссе.

Пембри поднял голову. Хелен Фрост обернулась от двери.

— Если, — Гвендолин посмотрела на Эдвина, и её серые глаза, так похожие на Оскаровы, вдруг стали очень молодыми, — если кто-то, кто знает каждый замок в этой лавке лучше её хозяина, согласится приходить сюда хотя бы три раза в неделю. Потому что я ничего не смыслю в механизмах. А лавке, где столько часов, нужен человек, который понимает, что механизм — это тоже форма честности.

Эдвин долго молчал. Он смотрел на латунную цифру над замочной скважиной, на крючок за прилавком, на пустое место на полке, где сорок лет стоял бронзовый конь.

— Три раза в неделю, — сказал он наконец. — И каждый год — сверка. С журналом и минутами.

Томми Беккет догрыз яблоко и бросил огрызок в корзину для бумаг. Попал.

* * *

Поздно вечером, когда все разошлись, Эдвин и Гвендолин сидели в задней комнате под лампой с зелёным абажуром и разбирали содержимое стальной шкатулки. Инспектор вернул им письмо и список — копии остались в деле. Форма и ручка уехали в Бристоль.

Гвендолин вынула со дна шкатулки промасленное полотно, в которое когда-то была завёрнута ручка, чтобы сложить его. Что-то хрустнуло под её пальцами. Она развернула полотно — и между двумя его слоями увидела тонкий, сложенный пополам лист. Его, наверное, никто не заметил, потому что он был зашит в край полотна несколькими стежками.

Она осторожно распорола стежки ногтем.

Тот же острый, наклонённый влево почерк. Но чернила свежее — не больше месяца.

«Эдвин, Гвен. Если вы нашли это — вы нашли и всё остальное, и Тобиас, надеюсь, уже не навредит. Но я должен сказать вам то, чего не написал в письме, потому что не был уверен до конца. Тобиас только продавал. Металл — да, металл он делал сам, это его руки. Но миниатюры, лак, эмаль, целлулоид под слоновую кость — такого он не умеет и никогда не умел. Это делает кто-то другой. В Лондоне. Тобиас называл его только "Часовщик". За восемь лет через мои руки прошло двадцать семь его работ. Сколько прошло через других — не знаю. Гаррис говорит, что видел те же руки в Париже и Амстердаме. Он до сих пор работает. Он не знает меня. Но если Тобиас упадёт, Часовщик узнает, кто его толкнул. Будьте осторожны. И, ради Бога, не доверяйте никому, кто принесёт в эту лавку слишком красивую вещь. О.Р.

P.S. Двадцать восьмая его работа не продана. Она до сих пор здесь, в лавке, среди моих часов. Я так и не смог заставить себя выяснить, которые из них».

Гвендолин подняла глаза от листа. Эдвин уже смотрел не на неё.

Он смотрел сквозь приоткрытую дверь задней комнаты — в тёмную лавку, где в тусклом свете уличного фонаря тикали два десятка часов, каждые в своём темпе. И среди них — одни, о которых он вдруг понял, что не помнит, откуда они взялись.

Над Марлоу-стрит, над крышами Марлоу-Кросса, над шпилем Святого Михаила стояла ясная октябрьская ночь. Где-то далеко, в Лондоне, в мастерской, о которой никто ничего не знал, кто-то, быть может, как раз в эту минуту склонялся над новой безупречной вещью.

Эдвин Хейл поднялся, достал из кармана свою старую отцовскую лупу в латунной оправе и пошёл в лавку.

Сорок лет он делал замки. Теперь, похоже, придётся научиться открывать часы.