Лестница

Кухонная дверь была заперта изнутри на засов, но Ильза знала, как его открыть: вставила в щель вязальную спицу, подцепила, нажала, и железо подалось с тихим стоном. Они вошли в тёмный коридор, где пахло сыростью, мышами и старым маслом. Грета зажгла лампу.

Кухня была огромной: чугунные плиты, потемневшие медные кастрюли на крюках, длинные столы, на которых десять лет не резали хлеб. Ильза шла впереди, не глядя по сторонам, как человек, идущий по собственному дому в темноте. В конце коридора она остановилась перед низкой железной дверью.

— Подвал.

— Сколько ступеней?

— Вы сами знаете.

Дверь открылась с тихим скрипом. Холодный воздух ударил в лицо, влажный, неподвижный, пахнущий землёй и чем-то тонко сладковатым. Грета узнала запах. Яблоки. Те самые, десять лет назад заложенные на зиму и до сих пор не истлевшие до конца.

Ильза протянула ей второй фонарь.

— Я останусь здесь. Если кто-то войдёт, дам знать. Громко.

— А если…

— Идите, дитя. Не тяните.

Каменная лестница уходила вниз узким колодцем. Поручень был железный, холодный, как лёд. Грета положила ладонь и ощутила под пальцами неровность старой ковки, тот самый холод, о котором говорил Феликс.

— Один, — сказала она шёпотом.

Спуск был крутой. Свет лампы прыгал по сырым стенам, по которым ползли зелёные разводы плесени. Ступени были стёртые, посередине углублённые, как чаши. Здесь ходили сотни ног: сиделки с подносами, санитары с носилками, больные, которых вели под руки.

— Пять. Шесть.

Она считала вслух, как учила Марта. Страх не может найти, куда встать. И правда, на каждом счёте он отступал на полшага.

— Десять. Одиннадцать.

Она остановилась на последней ступени, на каменной площадке. Подвал лежал перед ней низким сводчатым коридором, уходящим во тьму, с дверями справа и слева. А под ногами, на самой площадке, у стены, чуть заметно выпирала широкая каменная плита, не такая, как остальные. Тот, кто не знал, принял бы её за часть пола. Но Грета знала.

Двенадцатая ступень.

Она не шла вниз, а лежала под ногами, как забытая ступень в лестнице, ведущей в никуда. Грета присела, поставила лампу, подсунула лезвие ножа под край плиты. Плита подалась неожиданно легко, будто её много раз поднимали. Под ней оказалась ниша, выложенная кирпичом, и в нише, завёрнутая в промасленную ткань, лежала толстая тетрадь в чёрной обложке.

Она замерла, не прикасаясь. Потом, осторожно, вынула тетрадь и развернула ткань.

Почерк был знакомый, крупный и прямой. Марта писала по-немецки, обычным письмом, без сокращений, как человек, привыкший, чтобы его поняли. На первой странице стояло: «Для Гретль. Если ты читаешь это, ты сосчитала ступени».

У Греты перехватило дыхание. Она читала, стоя на коленях, при свете фонаря, и строчки расплывались.

«Я знаю, что тебе будет больно. Но я не могу рассказать тебе всё лично, потому что за мной следят. Первую тетрадь я оставила в комнате, там всё написано так, чтобы он прочёл и успокоился. Пусть думает, что я боюсь и собираюсь молчать. Настоящая здесь. Здесь про Брандла, про то, что он делает, про имена. Здесь про меня и про то, зачем я всё это затеяла. Это не из-за тех людей, Гретль, хотя и из-за них тоже. Это ради неё».

— Ради кого? — прошептала Грета вслух.

Страница заканчивалась, и следующий лист был вырван. На обороте остался только кусок фразы: «…как только поправится, я отвезу её к тебе. Ты будешь прекрасной…»

Дальше обрыв.

— Нашли? — спросил голос.

Она вскочила так резко, что фонарь качнулся и чуть не упал. В темноте коридора, в дальнем конце, горела маленькая жёлтая лампа. В её свете стоял высокий человек в тёмном костюме, с серебряными висками и тяжёлым перстнем на пальце. Рядом, чуть позади, держались двое: молодой человек в очках, которого она видела в фойе на лекции, и крупный мужчина в серой шляпе.

— Профессор Эрнст Брандл, — тихо, чуть иронично представился он, будто приветствовал гостью на раннем приёме. — Фрейлейн Хольцер, добро пожаловать. Я ждал вас десять лет. Вы очень пунктуальны.

Она не пошевелилась. Тетрадь лежала на коленях, и она накрыла её полой пальто.

— Не бойтесь, — сказал Брандл. — Здесь никто не собирается причинить вам вред. Я всегда был противником насилия. Кесслер, посветите, пожалуйста, фрейлейн неудобно сидеть на холодном камне.

Молодой человек в очках шагнул вперёд и поднял лампу выше. Лицо у него было гладкое, румяное и совершенно пустое, как у человека, который давно разучился задавать вопросы.

— А фрау Кранц?

— Фрау Кранц уже наверху. С Густлем. Я знал, что она придёт. Она всегда приходит, как собака к дому, где её били. — Брандл улыбнулся. — Не расстраивайтесь, фрейлейн. Это был не её выбор.

Он протянул руку, ладонью вверх. На ладони лежал дубовый перстень.

— Тетрадь, пожалуйста.

— Какая тетрадь?

— Вы очень хорошо держитесь, — сказал он с искренним одобрением. — Руки, которые умеют молчать. Я говорил это вам в фойе? Нет, вам я сказал меньше, чем думал. Но не будем играть. Тетрадь под вашим пальто. Впрочем, я никуда не тороплюсь. Поднимемся наверх, выпьем чаю, поговорим. А тетрадь вы мне отдадите сами, когда поймёте, что она вам не нужна.

Грета посмотрела на него. Потом, не вставая, очень медленно подняла вторую руку и положила ладонь на каменную плиту, как будто собиралась опереться, чтобы встать. На самом деле она одним точным движением сдвинула тетрадь под плиту, в кирпичную нишу, и опустила крышку.

Звук, с которым камень встал на место, был такой тихий, что никто его не услышал. Она поднялась. Руки были пусты.

— Я не понимаю, о какой тетради вы говорите, господин профессор.

Брандл мягко кивнул, и на лице его промелькнуло что-то вроде уважения.

— Конечно. Идёмте.