Разговор

Кабинет директора находился на втором этаже, в угловой комнате с высокими окнами, из которых открывался вид на дубовую аллею. Мебель здесь была та же, что десять лет назад: массивный письменный стол красного дерева, кожаный диван, застеклённые шкафы с книгами и пыльными колбами. Только портрет над камином был завешен чёрным крепом, как в доме, где недавно умер хозяин.

Брандл усадил её в кресло у камина и сам разжёг огонь. Движения его были неспешны, точны, почти нежны. Кесслер поставил на столик поднос: чайник, две чашки, тарелка с печеньем. Серый человек у дверей застыл, как предмет мебели.

— Прошу, — сказал Брандл. — Это самый обыкновенный чай. Я не использую снотворное, если вы об этом. Я вообще не люблю грубых средств. У вас, должно быть, много вопросов.

Грета взяла чашку. Рука почти не дрожала. В кармане пальто, рядом с блокнотом, лежал карандаш. Она положила ладонь на колено, под складки юбки, и очень осторожно, не глядя, нащупала блокнот. Система Габельсбергера: стенограф умеет писать вслепую.

— Вы убили мою сестру, — сказала она.

— Нет, — спокойно ответил Брандл. — Это было бы слишком просто и, главное, слишком вульгарно. Но я понимаю, почему вы так думаете. Давайте я расскажу вам, как всё было, а вы сами решите, как назвать.

Он сел напротив, закинул ногу на ногу. Огонь отбрасывал на его лицо тёплые блики, и оно казалось добрым.

— Ваша сестра, фрейлейн, была женщиной необыкновенной честности. Это самое опасное свойство. Она заметила, что я применяю в санатории методы, которые не принято называть вслух. Внушение, направленное на память. Вы, вероятно, думаете, что это чудовищно. Но подумайте о солдате, которого завалило в траншее, который неделями слышит под землёй собственное сердце. Если у меня есть способ избавить его от этого, имею ли я право не использовать его?

— Вы избавляли не от этого.

— Иногда и от этого. — Брандл улыбнулся. — Я не отрицаю, что порой мои методы выходили за рамки лечения. Наука не любит рамок. Марта собрала записи, имена, даты. Она собиралась передать их прессе. В военное время, когда страна нуждалась в каждом здоровом солдате. Вы понимаете? Это было бы равносильно измене.

Грета сделала глоток чая. Он был горячий и безвкусный. Карандаш в кармане скользил по бумаге: «ты убила», «не называй вслух», «измена». Она не смотрела вниз, только на лицо Брандла, чтобы он не заметил её рук.

— Пятнадцатого марта она вернулась и пришла ко мне в подвал, — продолжал он. — Я попросил её отдать записи. Она отказалась. Я настаивал. Мы стояли на лестнице. Я хотел только взять её за руку, чтобы она остановилась, и она вырвалась, а лестница у нас, как вы знаете, крутая. Я был рядом, но не успел.

— Вы стояли рядом.

— Я стоял рядом. Я пытался подхватить её. — Он поднял руки, показывая пустые ладони. — Это была случайность, фрейлейн Хольцер. Роковая, нелепая. Но когда она упала, я понял, что мне придётся что-то объяснять. Я придумал пневмонию. Затем, когда выяснилось, что полиция нашла тело, придумал самоубийство. Это были неловкие шаги, признаю. Я был в панике.

Он говорил, и в каждом слове сквозила спокойная убеждённость человека, давно переписавшего собственное прошлое. Грета слушала и понимала, что он действительно верит в то, что говорит. Что где-то в глубине он давно сделал с самим собой то, что делал с другими.

— А мальчик? — спросила она. — Феликс?

Брандл помолчал.

— В тот день он был в подвале. Он ходил за Мартой хвостом, бедняга. Он видел, как она упала. Мне пришлось позаботиться о нём. Это было несложно: он и так был в тяжёлом состоянии. Мы убрали из его памяти две недели. Я надеялся, что на этом всё закончится.

— Но не закончилось.

— Конечно. Потому что остались вы. — Он наклонился вперёд, и в глазах его вспыхнул живой интерес. — Я никогда не знал, что именно сказала вам Марта. Она всегда была скрытной. Первая тетрадь, которую я нашёл в её комнате, содержала слова, которые она, видимо, собиралась передать сестре. Я их прочитал. И запомнил. А потом десять лет ждал, не отзовётся ли кто-нибудь.

— Вы нашли Феликса и вложили слова ему.

— Я вернул ему то, что он однажды слышал от Марты. И добавил то, что она писала для вас. Этот человек оказался прекрасным инструментом. Он честен, чувствителен, и на него можно положиться. Я послал его к Адлеру. Адлер, как я знал, держит при себе стенографистку. Я не знал, кто она, пока не увидел вас на лекции. Но я предполагал. Знаете, фрейлейн, у вас руки Марты. Они одинаково держат карандаш.

Грета не двигалась. Она вдруг ясно поняла, что всё это не расследование, а ловушка, которая захлопнулась с самого начала, а она только теперь увидела стены.

— Что вы хотите? — спросила она.

— То, чего хотел всегда. Вторую тетрадь. Марта сказала мне перед смертью, что есть ещё одна, настоящая, в надёжном месте. Я искал её десять лет. Вы её нашли. Вы очень умная девушка.

— Я ничего не нашла.

— Тогда найдёте. — Брандл откинулся в кресле. — Я предлагаю вам сделку. Вы отдаёте мне тетрадь и забываете всю эту историю. Я забываю, что вы здесь были. Адлер уходит на пенсию, Ильза Кранц получает пособие. Феликс Рот, милый юноша, продолжает строить мосты, ничего не помня. А вы, Грета, получаете то, ради чего Марта, в сущности, затеяла всё это. То, о чём она писала на вырванной странице.

Сердце ударило один раз, тяжело.

— Вы читали эту страницу.

— Она лежала у Марты в кармане, когда её подняли. Я забрал её. — Брандл улыбнулся. — Мне казалось, что вы не готовы. Но я могу вернуть её вам. И не только страницу. Если вы согласитесь.

Огонь потрескивал. Кесслер у двери переступил с ноги на ногу, и пол скрипнул. Грета смотрела на пламя и думала о Марте, о её тяжёлой косе, об оборванной фразе «ради неё». О человеке, который сидит напротив, добрым голосом предлагая ей купить саму себя.

Потом опустила руку в карман и достала блокнот. Положила его на колено, раскрыла. Каждая страница была исписана мелкими птичьими следами.

— Вы всё время писали, — сказал Брандл тихо.

— Да.

— Руки, которые умеют молчать, — медленно повторил он. — Я ошибся. Они умеют не только это.

— Они умеют слушать, господин профессор, — сказала Грета. Голос у неё был ровный, незнакомый, и она с удивлением поняла, что это её собственный голос, а не чужой, не заёмный, не тот, которым она годами говорила «добрый день» пустой ширме. — Я слышала каждое ваше слово. Я записала каждое. Я не отдам вам тетрадь, потому что она не моя и не ваша, она принадлежит Марте. И я не буду молчать. Мне нужно было десять лет, чтобы это сказать, но я говорю: нет.

Он смотрел на неё долго. Потом очень медленно улыбнулся, и улыбка вышла такая усталая, что на мгновение ей стало его жаль.

— Кесслер, — сказал он. — Фрейлейн Хольцер останется у нас на ночь. Отдохнёт. А завтра мы продолжим разговор.