Санаторий

Ильзу Кранц не пришлось ни о чём просить. Утром во вторник, едва Грета вошла в приёмную, экономка отложила вязание, поднялась и заперла входную дверь на ключ.

— Сегодня доктора нет, пациентов нет, — сказала она. — Звонок я отключила. Садитесь, дитя. Это долгая история, а я не из тех, кто умеет рассказывать красиво.

Они сели у окна, где стояли два кресла и столик с вышитой салфеткой. Дождь стучал по карнизу. Ильза держала руки на коленях, крепко сжатые, как у школьницы, и смотрела не на Грету, а на каштан во дворе.

— Я пришла в «Эйхенхоф» в четырнадцатом году, — сказала она. — Мне было сорок два, муж умер, сына забрали на фронт. Я думала, что санаторий это лучше, чем завод. Там было тихо, чисто, платили вовремя. Профессор Брандл тогда мне казался святым. Он останавливался у каждой койки, спрашивал, как спали, помнил имена внуков. Я до сих пор, представьте, помню его голос в коридоре по утрам. Вы слышали его на лекции? Тогда вы понимаете.

— Понимаю.

— Через год я начала замечать, что у нас странно выписывают. Приходит человек с военной контузией, всё время дрожит, спать не может. Через месяц дрожь уходит, но вместе с ней уходит что-то ещё. Вот он смотрит на жену и не помнит, как её зовут. Не больной уже, но и не прежний. Я думала: так лечат. Бывает, лекарство тяжёлое. — Она поджала губы. — А потом я увидела, как Брандл ведёт одного старого солдата вниз, в подвал, и через два часа выводит обратно, и тот идёт улыбаясь, как младенец. Этот человек хромал, у него была культя. На следующий день он спросил, где его нога.

Грета слушала, не шевелясь.

— Марта пришла в шестнадцатом, осенью. Тихая, прямая, с косой. Я сразу её полюбила, сама не знаю за что. Мы работали в одной смене, она держалась ко мне поближе. Я ей рассказала, что мне кажется, будто с санаторием что-то не так. Она ответила: «Мне тоже, фрау Кранц. Я собираюсь выяснить». Она всегда так говорила, будто собиралась проверить, закипела ли вода.

— Вы помогали ей?

— Нет, — сказала Ильза. Голос её не дрогнул, только ладони на коленях побелели. — Я говорила, что помогаю. Носила ей яблоки из кладовой, чтобы она могла ходить в подвал под предлогом. Караулила на лестнице. Но когда пришло время, когда она сказала: «Фрау Кранц, давайте пойдём к полиции вместе», я отказалась. У меня был сын, Грета. Брандл подписывал бумаги о его демобилизации по здоровью. Одно его слово, и мальчика вернули бы в окопы. Я знала, что он может.

— И что было дальше?

— Четырнадцатого марта Марта ушла из санатория вечером, сказав, что едет к сестре. А пятнадцатого вернулась. Я как раз дежурила в первом корпусе и увидела, как она идёт через парк, быстро, не по дорожке, по траве. Она несла что-то под шинелью. Я хотела окликнуть. Но тут из главного дома вышел Брандл. Он тоже, видимо, ждал. Они встретились у входа в подвал. Я стояла у окна второго этажа.

Ильза глотнула воздуха.

— Я видела, как они спустились вместе. Видела, как он придержал для неё дверь. Он был вежлив. Он всегда вежлив. Я стояла и думала: сейчас всё закончится, он выслушает её, она расскажет, а я так и не решилась сказать, что тоже знаю. Через четверть часа он вышел один. Один, понимаете? Прошёл через парк, не торопясь, поправляя манжету. А она не вышла.

— И вы…

— Я ничего не сделала. Я ушла в свою комнату и села на кровать. Просидела до ночи. На следующее утро её нашли. А ещё через день он вызвал меня и сказал, что я очень ценный работник, что мой сын вернётся домой к лету. Через два года я уехала. Просто собрала вещи и уехала. Я не могла там ни минуты. Устроилась к Адлеру, потому что знала, что он тоже что-то знает, хотя тогда не понимала что. Хотела присмотреть. Хотела дождаться.

Она наконец повернулась к Грете. Глаза у неё были сухие, воспалённые, цвета старого железа.

— Я десять лет ждала, что придёт кто-то и спросит. А пришли вы. И я даже не знаю, как попросить у вас прощения.

— Не просите, — сказала Грета.

Она хотела сказать что-то ещё, но слова не складывались. Она встала, прошла к окну, постояла, глядя на мокрый каштан. Потом вернулась и положила ладонь на сжатые руки экономки.

— Мне нужно попасть в подвал, — сказала она. — На ту лестницу. Вы можете меня провести?

— Могу. — Ильза выдохнула. — У меня есть ключ от кухонной двери, о нём никто не знает. И сторож, старый Густль, меня помнит. По субботам он спит с обеда. Туда нужно ехать до Пуркерсдорфа, потом пешком час.

— Тогда в субботу.

— В субботу, — кивнула Ильза и впервые за все годы улыбнулась, коротко и страшно, как улыбаются люди, давно разучившиеся.

В субботу они поехали первым поездом. В вагоне было тесно, пахло мокрой шерстью и дешёвым табаком. Ильза надела чёрное пальто и шляпу с вуалью, в руках держала плетёную корзинку, в которую уложила термос, хлеб и два фонаря. Грета взяла с собой блокнот, карандаши, складной нож и маленькую лампу. Больше всего ей хотелось взять с собой Феликса, и больше всего она не должна была этого делать.

Из Пуркерсдорфа они пошли по лесной дороге, мокрой от ночного дождя. Венский лес стоял голый и красный; листья прилипали к ботинкам, из кустов слышался треск и шорох. Они шли молча. Один раз Ильза остановилась, прислушалась и сказала:

— Здесь раньше пели дрозды. Я думала, они все умерли.

Санаторий возник за поворотом так внезапно, что Грета вздрогнула. Большой жёлтый дом с мансардами, в окружении огромных дубов, с длинной террасой и закрытыми ставнями. Он стоял в пустом парке среди облетевших клёнов, как корабль в сухом доке. Краска облупилась, стекла помутнели, на крыльце лежали жёлтые листья. Над парадным входом на фасаде ещё держалась лепная гирлянда из дубовых листьев, и один лист отвалился и лежал на ступенях, как отрубленная рука.

— Это он, — сказала Ильза.

— Я думала, он больше.

— Они все кажутся меньше, когда возвращаешься.

Старый Густль встретил их на пороге сторожки, в вязаной жилетке и огромных валенках, подслеповатый, глухой и по-детски радостный. Ильзу он узнал сразу.

— Фрау Кранц! Святая Дева! Да вы совсем не изменились!

— Врёшь, Густль, но спасибо.

Она сказала ему, что приехала по поручению нотариуса, который занимается описью имущества, и что ей нужно осмотреть бельё на складе. Густль закивал, ничего не понял и тут же вызвался показывать дорогу, но Ильза мягко отказалась и велела ему отдыхать: суббота, обед, жаркое остывает. Старик сконфузился, заверил, что профессор приезжает только по вторникам, и ушёл в сторожку, оставив на гвозде у двери большой ключ.

Они стояли в парке, и вокруг не было ни звука. Грета посмотрела на дом. И тогда заметила то, чего не заметила раньше.

В угловом окне второго этажа, за ставнями, мерцал слабый жёлтый свет. Не отблеск, не отражение: ровный, живой огонёк керосиновой лампы.

— Ильза, — тихо сказала она. — Там кто-то есть.

— Густль, наверное. Оставляет для привидений.

— Густль в сторожке.

Ильза не ответила. Свет погас. Через секунду в соседнем окне, правее, ставень чуть дрогнул и снова застыл.

— Идём, — сказала Ильза. — Раз уж пришли.

Она взяла Грету за руку, и они, пригнувшись, двинулись к кухонному крыльцу.