Контора против фей

Утром в пятницу Ниам обнаружила, что её пропуск не работает.

Электронный замок на двери конторы «Фицморис и Дойл» мигнул красным, пискнул и прислал ей на экран короткое сообщение: «Доступ приостановлен». Ниам постояла перед дверью, всерьёз обдумывая версию, что турникет просто обиделся на её лицо. Потом дверь открылась изнутри, и на пороге появился Роан Фицморис, безупречный в сером костюме, с улыбкой, по которой было заметно: хорошие новости для него всегда плохие для кого-то другого.

— Мисс О'Салливан. Доброе утро. Пройдёмте в переговорную.

В переговорной на столе лежали папка, ручка и ещё один человек.

Человек сидел на дальнем конце овального стола, и Ниам не сразу сообразила, что именно в нём не так. Он был высок, хорошо одет, приятен на вид, и лицо его не запоминалось совершенно: как только она отводила глаза, оно стиралось из памяти, оставляя только общее впечатление дорогого пиджака. Рядом с ним на столе лежал серебряный портфель. Гвоздь у Ниам в кармане вдруг стал горячим, как свежеиспечённый хлеб.

— Это мистер Хоулоу, — сказал Фицморис. — Представитель «Хоулоу Капитал». Наш новый партнёр.

— Очень приятно, — произнёс мистер Хоулоу голосом, который звучал так, будто его записали на пластинку и пустили в обратную сторону. — Мы давно интересуемся историческими активами Баллиморрана.

Ниам не пожала протянутую руку. Она вообще её не заметила, потому что в этот момент увидела, что тень у мистера Хоулоу на столе вытянулась в совершенно другую сторону, чем положено.

— Мисс О'Салливан, — продолжил Фицморис, раскрывая папку, — должен сообщить, что контора прекращает работу с клиентом Кэван. Все права требования по обязательствам пекарни переданы «Хоулоу Капитал». Мы заключили соглашение вчера вечером.

— Вы не вправе, — сказала Ниам. — Клиент не давал согласия.

— У нас есть доверенность Падрейга Кэвана, подписанная в девяносто восьмом году. Генеральная. На ведение финансовых дел.

— Падрейг Кэван умер семь лет назад.

— Доверенность оформлена бессрочно. Юридически… — Фицморис развёл руками, как человек, которому очень жаль, но правила есть правила. — Контора действует в интересах клиента.

— Вы продали его долг.

— Мы урегулировали долг.

— Вы продали долг пекарни существу, у которого неправильная тень.

Фицморис на миг замер. Улыбка осталась на лице, но чуть сползла в уголках, как плохо наклеенные обои.

— Мисс О'Салливан, — тихо сказал он, — я бы на вашем месте не говорил таких вещей при посторонних. Вы утомлены. Вы последние две недели вели себя странно: пропадали на целые дни, говорили с налоговым инспектором наедине, получали какие-то письма. Я ценю вашу преданность делу, но вынужден отстранить вас от работы на неделю. С сохранением оклада.

— Это увольнение?

— Это отпуск.

— Принудительный.

— Это отпуск для вашего же блага.

Он подвинул к ней лист: приказ об отстранении, заверенный печатью. Ниам прочитала текст до конца. Всё было оформлено безупречно, даже на редкость безупречно, и это единственное, что её удивило: Фицморис никогда не оформлял ничего безупречно, у него были вечные ошибки в датах и недописанные пункты. Кто-то помогал ему. Кто-то, у кого рука не дрогнула бы ни на одной запятой.

Она взяла ручку и расписалась. Потом положила на стол пропуск и ноутбук.

— Мисс О'Салливан, — сказал мистер Хоулоу, и ей показалось, что он впервые посмотрел на неё по-настоящему. — Не огорчайтесь. Скоро всё закончится. Остаётся двадцать три дня.

Ниам вздрогнула.

— Двадцать два, — сказала она.

— Вы уверены?

— Я проверила три раза.

Мистер Хоулоу улыбнулся, как улыбаются те, кто знает счёт лучше собеседника, но не торопится его поправлять.

Она вышла из переговорной с коробкой личных вещей, в которой лежали кактус, чашка и степлер. В коридоре её ждала Шинейд Дойл. Она стояла у кофемашины и в очередной раз с демонстративным интересом выбирала кнопку.

— Он продал, — шёпотом сказала Шинейд.

— Я видела.

— Покупатель зарегистрирован в Лихтенштейне. Фирма существует три недели. Директор не значится. Единственная запись, которую я нашла, — номер банковского счёта, на который с две тысячи девятого года поступали платежи от нашей конторы. Каждый квартал. Я думала, это аренда.

— Какая аренда?

— Вот и я так подумала. — Шинейд нажала наконец кнопку, и кофемашина зашипела. — Роан пять лет не показывал мне эту бухгалтерию. Я не лезла. А теперь полезла.

Она достала из кармана жакета маленькую флешку и незаметно опустила её в коробку Ниам, между кактусом и степлером.

— Здесь всё, что я успела скопировать. Платежи, переписка, доверенность. Не спрашивай, как. И, Ниам. — Шинейд наклонилась к ней и сказала ещё тише: — Моя бабушка называла их «хорошие соседи». Никогда не «феи». Хорошие соседи. А соседи, милая, бывают разные.

Ниам кивнула. Горло перехватило.

Мейрид Кэван сидела за кухонным столом с письмом в руке и выглядела так, будто за ночь постарела на десять лет и одновременно помолодела на пять: от гнева.

— «Хоулоу Капитал», — прочитала она вслух, не поднимая глаз. — Требует погашения задолженности в течение десяти дней. В противном случае обращает взыскание на недвижимое имущество. На мою пекарню. На землю под ней. На эту кухню.

— Они хотят вашу землю, — сказала Ниам.

— Они хотят дверь.

Они обе посмотрели на холодильную камеру. Огонёк над засовом горел спокойным синим.

— Не отдам, — сказала Мейрид. — Сто лет назад мой прадед сидел с ружьём у этой двери, и ничего, не отдали. Не отдам.

— У вас нет ружья.

— У меня есть скалка.

Ниам села напротив и положила на стол флешку.

— Мне нужно, чтобы вы мне помогли вспомнить. Каждую пятницу, каждый год. Кто носил хлеб на холм. Когда. Сколько. И кто-нибудь выдавал вам за это квитанцию.

— Мы носили. — Мейрид помолчала. — Мы, Кэваны. Всегда. До девяносто первого.

— А кто-то ещё?

Мейрид вдруг посмотрела на неё с недоумением, как человек, которого спросили, закрывала ли она когда-нибудь глаза.

— Никто не носит, девочка. Только мы.

— Вы уверены?

— Я здесь семьдесят лет живу.

Ниам не спорила. Она просто достала блокнот и написала на первой странице: «Свидетельские показания: проверить». Мейрид посмотрела на запись, потом на неё, потом встала и вышла в зал пекарни, где за стеклянной витриной два посетителя ждали утренних булочек.

— Бридж! — позвала она. — Бриджит Нолан! Пойди сюда на минуту.

Бриджит Нолан, восьмидесяти двух лет, ходившая в пекарню по утрам с той самой минуты, как научилась ходить, подошла, опираясь на палочку.

— Что, милая?

— Скажи мне честно. Ты носила хлеб на холм?

Старуха замерла. Потом неторопливо оглянулась, проверяя, нет ли поблизости посторонних. Посторонних не было, если не считать кота, но тот сделал вид, что спит.

— А что, — сказала Бриджит Нолан, — нельзя было?

Дальнейшее Ниам запомнила как один длинный, шумный, невероятный вечер.

К пяти часам Бриджит успела обзвонить сестру, соседку, аптекаршу и мясника. К шести пекарня была полна. В кухню входили люди, один за другим, неловко, как на экзамене, и каждый со своим свёртком. Старик Шеймус О'Конноли, рыбак, принёс большой круглый каравай и рассказал, что носит хлеб на холм с двенадцати лет, и отец его носил, и дед, и «что за вопрос, кто же не носит». Две сестры-близняшки из дома у реки, обе учительницы, принесли по булке и сообщили, что у них в семье это называется «пятничное дело» и что они думали, будто у всех так. Молодой парень, механик из автомастерской, смущённо поставил на стол сэндвич и признался, что носит бутерброд, потому что хлеб печь не умеет, но «доброе слово» говорит всегда.

— Какое слово? — спросила Ниам.

— Разное. «Спасибо». «Не болейте». Один раз сказал: «Хорошая погода».

Мейрид смотрела на всё это с открытым ртом.

— Я думала, мы одни, — сказала она. — Я думала, мы одни тридцать лет, тридцать пять, триста.

— Да мы все знали, — тихо сказала Бриджит. — Просто думали, что вы не любите, когда об этом говорят.

В кухне наступила тишина. Потом Мейрид села на стул, закрыла лицо передником и расхохоталась. Или заплакала. Ниам не поняла, но это не имело значения.

К десяти вечера у неё был список из шестидесяти трёх человек и сорока одного семейного предания. Приблизительное количество хлеба, доставленного без квитанций за последние сто лет, Ниам прикинула на салфетке и после трёх проверок получила цифру, от которой пришлось сесть: порядка сорока тысяч буханок, сверх тех семи, что от Кэванов поступали каждую пятницу. Ровно такое пятно она не смогла объяснить в своей таблице.

— Десять тысяч двести, — произнесла она вслух. — Это не десять тысяч двести. Это только то, что записал Двор. Остальное просто никто не записывал.

Люди разошлись только к полуночи, оставив в кухне запах хлеба и ощущение, что дом стал на размер больше. Мейрид ушла наверх. Кот спрыгнул с подоконника и потёрся о ногу Ниам, в первый раз за всё время знакомства.

Она осталась одна. Достала из шкафа чашку, налила чаю, добавила две ложки сахара и некоторое время просто держала её в руках. Потом подошла к двери, тихо открыла и вышла на крыльцо.

Дождь кончился. На Мельничной улице, на мокрых камнях, лежал тонкий лунный свет. Через дорогу, у стены закрытой аптеки, стояла маленькая фигурка в твиде. Она стояла там уже вторые сутки.

Ниам перешла улицу, остановилась в двух шагах и протянула чашку.

— Это не подарок, — сказала она. — Это чай. И не обещание.

Брэнок смотрел на чашку так, будто видел её в первый раз, хотя чашки в его жизни, безусловно, уже бывали. Он взял её обеими руками. Горячая. Он не пил, только держал, и пар поднимался к его лицу, оседая на стёклах очков.

— Я сомневаюсь, — сказала Ниам.

— В чём? — очень тихо спросил Брэнок.

— Во всём. В Реестре. В процентах. В том, что нам говорят про основание долга. — Она вздохнула. — И в вас тоже. Но больше всего в том, что мы вообще считаем правильные цифры.

Брэнок поднял на неё глаза. Ниам увидела, что в них стоит что-то очень похожее на облегчение, настолько огромное, что оно, казалось, вот-вот расплещется через край.

— Тогда, мисс О'Салливан, — сказал он, — я наконец могу вам всё рассказать.