Брэнок объясняет

Он никогда не думал, что это будет так трудно.

За триста лет службы Брэнок произнёс сотни тысяч фраз, и все они были правдивыми. Он умел говорить «Ваша декларация не принята», «Срок исполнения истёк», «Прошу предъявить квитанцию» таким голосом, что люди чувствовали себя виноватыми даже тогда, когда ничего не нарушали. Но сейчас, сидя на кухне пекарни Кэванов, с чашкой чая в руках и с Ниам О'Салливан напротив, он не мог произнести первое слово.

Правило Непредвзятого Представителя наконец сняло с него печать. Она сказала вслух, в присутствии инспектора, что сомневается в основании долга. Это была формула. Теперь он мог говорить обо всём, что касалось дела, и не нарушить ничего, кроме собственных привычек.

— Я не буду объяснять долго, — наконец сказал он. — У нас мало времени. Но я хочу, чтобы вы поняли с самого начала: я не желаю вам зла. Никогда не желал.

— Это очевидно, — сказала Ниам. — Вы три дня стояли под дождём и ни разу не чихнули.

— Это не про дождь.

— Это про то, что вы выглядите как человек, которому не всё равно. Продолжайте.

Он поставил чашку. Достал из подкладки Книгу Б и положил на стол. Ниам не потянулась к ней, а он этого не ожидал и почему-то оценил. Так оценивают, когда ждёшь удара, а тебя спрашивают, не холодно ли.

— Эта книга, — сказал он, — реестр того, что Двор получил от пекарни за триста лет. Хлеб, слова, пятница за пятницей. Я вёл её сам, с первого дня службы, не спрашивая разрешения. Это не запрещено. Но и не разрешено.

— Зачем?

— Затем, что Ведомство Десятины считает только то, что должны Двору. Ни одной строки о том, что должен Двор. В Кодексе, мисс О'Салливан, есть статья шестьдесят первая. — Он помедлил. — Мелкий шрифт. Сорок седьмая страница. Приложение второе.

— «Поставка товара без письменного подтверждения получателя считается займом до момента выдачи подтверждения», — медленно произнесла Ниам.

— Вы читали.

— Я читаю всё. Я не поняла, что она значит. — Она вдруг замерла. Глаза у неё расширились. — Подождите. Триста лет хлеба. Без квитанций. Ни одной. Это…

— Заём, — сказал Брэнок. — Двору. От пекарни. За все годы.

Кухня на секунду стала очень тихой. Слышно было, как наверху скрипнула кровать Мейрид, и как кот переступил лапами по подоконнику.

— Сколько? — спросила Ниам.

— В моём расчёте, по тарифу Казначейства, с простыми процентами по договору, а не со сложными: в семь раз больше, чем пекарня должна Двору. Если брать только то, что записал я. А вы сегодня… — Брэнок едва заметно кивнул на блокнот, лежавший перед ней. — Вы сегодня нашли ещё сорок тысяч.

Ниам отодвинулась от стола. Потом придвинулась. Потом очень аккуратно положила обе ладони на столешницу, как кладут на воду, проверяя, выдержит ли.

— То есть Двор должен нам, — произнесла она. — Не мы Двору.

— Двор должен пекарне Кэванов. И тем, кто носил хлеб без квитанций вместе с ней. Я думаю, что Казначей знал об этом всегда. Именно поэтому он тридцать пять лет не закрывал дело, а наращивал проценты. Чтобы запутать.

— Почему он не… — Ниам запнулась. — Почему он просто не выписал квитанции? Не закрыл всё тихо?

— Потому что квитанция — это признание. А признанный долг нужно платить. Семикратно. — Он кивнул на чашку. — А платить Двору нечем. Двор давно живёт на проценты. Если эти проценты окажутся незаконными, рухнет половина Казначейства.

Ниам молчала. Брэнок ждал. Он понял, что умеет ждать, и это единственное умение, которым он по-настоящему гордился.

— Значит, вам нужен я, — сказала она, — потому что встречный иск может подать только представитель. Человек.

— Только человек, коснувшийся книги. Только тот, кто сам усомнится в основании долга. Только тот, кто способен прочитать оригинал договора восемнадцатого века и понять, что там написано между строк. Мы, фэйри, не читаем между строк: у нас не принято. Мы читаем то, что написано.

— А Хоулоу?

— Хоулоу — агент Казначея. Его фактор. Если коротко, то он покупает долги и взыскивает их. Для Двора это удобно: рука Казначея остаётся чистой. Сейчас он купил долг пекарни через вашего начальника, потому что хочет не деньги, а землю. Эту. — Брэнок положил ладонь на столешницу, как будто мог почувствовать под ней что-то живое. — Холодильная камера Мейрид — не просто вход. Это порог между мирами. Двор вправе собирать через него только добровольную десятину. Но если земля под порогом перейдёт в собственность Двора, десятина станет налогом. Обязательным. С каждого дома в Баллиморране.

Ниам смотрела на него и очень медленно бледнела.

— То есть… — сказала она. — Вся семья Бриджит Нолан. Все шестьдесят три человека, которые сегодня принесли хлеб.

— И все остальные, — подтвердил Брэнок. — Каждый, чей предок хоть раз оставил на пороге булку. Они станут должниками. Бессрочно.

— И вы это знали.

— Я догадывался. Теперь знаю.

— Почему вы не сказали раньше?

Он сжал пальцы на краю стола.

— Правило. Помните? Я не имел права подсказывать. Если бы я заговорил первым, любое ваше решение признали бы недействительным. Всё пошло бы насмарку. — Он замолчал, потом добавил тише: — Я бы сказал. Если бы мог. Я стоял у вашей двери три дня и думал: «Скажи». Но сказать значило всё потерять.

Ниам встала, подошла к окну, повернулась спиной. Плечи у неё чуть дрожали. Потом она обернулась, и Брэнок увидел, что она улыбается: нервно, влажно, но по-настоящему.

— Вы три дня думали «скажи» и не сказали, чтобы не испортить мне дело.

— Да.

— Это самая странная форма заботы, которую я встречала.

— Это единственная доступная мне форма.

— Знаете, — сказала Ниам, — я уже почти не злюсь. Я только хочу кое-что уточнить. — Она вернулась к столу, села и положила перед собой карандаш. — Приложение четыре. Запятая на шестой странице. Это была ловушка.

— Это была проверка.

— Это была ловушка.

— Проверка, — упрямо повторил Брэнок, а потом вздохнул. — Хорошо. Да. Ловушка. Я хотел убедиться, что вы не подпишете, не проверив, и что скажете вслух, если найдёте ошибку. Вы прошли. Я должен принести вам извинения. Протокол этого не требует. Я приношу их добровольно.

— Принято, — сказала Ниам. — Только в следующий раз предупреждайте.

— Предупреждение испортило бы эксперимент.

— Тогда считайте мою просьбу экспериментом.

Брэнок открыл рот, потом закрыл, потом поймал себя на том, что уголки губ снова дёргаются. Он быстро взглянул на блюдце, на папку, на кота: на что угодно, лишь бы не на неё.

— Ещё вопрос, — сказала Ниам. — Три года назад вы выбрали меня из двенадцати. Вы сказали, что не из-за почерка. А из-за чего?

Он ожидал этого. Он ждал этого вопроса несколько лет и боялся его так, как боятся только вопросов, на которые знают ответ.

— Я отвечу, — сказал он. — Но не сегодня.

— Это опять…

— Нет. Это не правило. Это… — Он поискал слово. — Это моё собственное «не сейчас». Я не хочу, чтобы вы узнали это, пока мы не закончим. Потому что, если вы узнаете сейчас, вам придётся принять решение, и это решение отвлечёт вас от главного.

Ниам смотрела на него долго. Он выдержал её взгляд.

— Хорошо, — наконец сказала она. — Но с одним условием.

— С каким?

— Вы скажете. Когда всё закончится. Не когда вам будет удобно, а когда всё закончится.

— Скажу.

— Вы обещаете?

Брэнок заколебался. «Обещаю» в Подгорном Дворе значило больше, чем у людей: обещание, произнесённое фэйри, нельзя было нарушить. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Он знал это лучше всех. И всё-таки, как ни странно, ему не было страшно.

— Обещаю, — сказал он.

Слово повисло в воздухе и вдруг засияло тонкой серебряной нитью. Она потянулась от его груди к груди Ниам, помедлила и растаяла. Ниам вздрогнула и посмотрела на свои руки.

— Что это было?

— Обещание, — сказал Брэнок. — Теперь оно записано. Не в Книге Двора. В другом месте. Там, где такие вещи хранятся на самом деле.

Они работали до рассвета. Ниам разложила на столе всё: таблицы, показания, договор, выписки. Он называл номера статей, диктовал цифры из Книги Б. Она записывала и проверяла каждую три раза, как привыкла, а когда он ошибся в цифре (один раз за ночь!), поправила его с таким тактом, что он даже не обиделся. К четырём утра у них был каркас встречного иска. К пяти утра — список документов, которые нужно добыть. К шести — план действий на ближайшую неделю.

— Нужен оригинал договора тысяча семьсот двадцать второго года, — говорила Ниам, водя карандашом по списку. — Тот, что хранится у Двора, с печатью. Мы читаем копию, а в суде нужен подлинник.

— Он в Канцелярии под замком. Доступ только по распоряжению Казначея.

— Значит, нужен способ обойти распоряжение Казначея.

— Это будет трудно.

— Всё, что стоит делать, трудно. — Ниам зевнула и тут же смущённо прикрыла рот. — Простите. У меня сейчас каждая зевота стоит Двору лишнего процента.

— У вас отсрочка, — машинально ответил Брэнок. — Проценты заморожены.

— Правда. Тогда зевайте на здоровье.

Он смотрел, как она зевает, как трёт глаза и как в рассветном свете её тень на полу, Сальдо, лениво вытягивается вдоль стены, повторяя её движение, но чуть вальяжнее, с выражением сотрудника, у которого сегодня выходной. Тень заметила, что за ней наблюдают, и коротко кивнула ему. Брэнок кивнул в ответ. Очень серьёзно.

— Вы только что поздоровались с тенью, — сказала Ниам, не поднимая головы.

— Я проявил вежливость.

— Мы подписали с ней соглашение. У неё есть отпуск.

— Тогда это тем более вежливость.

Ниам тихо засмеялась. Брэнок услышал этот звук и ощутил, как у него внутри что-то сдвинулось, как сдвигается ржавый засов, который не открывали много лет. Это было не смех, нет. Но если бы кто-то спросил его, он ответил бы, что это очень похоже на то, что когда-то смех собой представлял.

Он взял карандаш, придвинул лист и написал сверху: «Встречный иск. План». Подчеркнул дважды.

Потом вспомнил про Казначея. «Ты немедленно сообщишь мне», — сказал он тогда. А Брэнок ответил: «Когда будет что сообщать».

Теперь было что.

Он посмотрел на ровный, аккуратный почерк Ниам рядом со своим и вдруг подумал, что у него есть примерно три недели, чтобы решить, как поступить: сообщить или не сообщить. И что одно из этих решений будет стоить ему всего, а другое — единственного человека, которому он за триста лет поверил.

За окном пекарни начинался рассвет. Пахло свежим хлебом и дождём.