Катер Бергторы

«Свана» оказалась катером в тридцать футов длиной, широким, приземистым, выкрашенным в тёмно-синий цвет, с белой полосой по борту и надписью на носу, стёртой солью до неразборчивых букв. Она стояла у деревянного причала в гавани, и вокруг неё на воде дрожали маленькие радужные пятна от разлитой солярки. Бергтора, спрыгнув на палубу, похлопала её по борту ладонью, как хлопают по шее старую лошадь.

— Дедовская, — сказала она. — Нет, не та, что с бабушкой. Та разбилась. Эту он построил потом, сам, за два года. Назвал так же. Говорит, имя нужно, чтобы лодка помнила, ради кого выходит в море.

Маттиас перелез через планширь, нащупал ногой ребристую палубу и ухватился за дугу над рубкой. Лодка качнулась и тихо скрипнула, принимая новый вес. Он сразу почувствовал то, что чувствовал при каждом взлёте: странную смесь страха и доверия, которая всегда приходит перед тем, как стихия решает, примет тебя или нет.

— Вы когда-нибудь ходили по морю? — спросила Бергтора, отвязывая трос.

— Два сезона на рыбацкой шхуне. Давно.

— Хорошо. Значит, не будете блевать на палубу.

— Не обещаю.

Она засмеялась, коротко и звонко, и этот смех сразу смягчил тугой воздух рассвета. Потом запустила двигатель, и «Свана» отозвалась ровным низким гулом. Бергтора вышла в рубку, повернула штурвал, и катер медленно отвалил от причала, оставляя за кормой полосу белой пены.

Гавань осталась позади. Красные дома Тингенеса на мгновение вынырнули из тумана, как нарисованные, потом исчезли. Впереди раскинулось море, серое, сонное, в клочьях тумана, с тонкой светлой полосой на горизонте. Над водой неспешно кружили чайки, и в их криках слышалось что-то насмешливое.

Маттиас стоял на корме, держась за леер, и смотрел на уходящий берег. Он давно не видел моря с такого расстояния и забыл, как оно умеет делать человека маленьким. В небе человек чувствует себя властелином. В море он гость. Тихий, благодарный, готовый уйти по первому намёку.

— Идите сюда, — позвала Бергтора из рубки. — Тут теплее. И я вам кое-что скажу.

Он вошёл. В рубке пахло кофе, машинным маслом и мокрой шерстью. Бергтора стояла за штурвалом, расставив ноги, и вглядывалась в туман. Рядом на стене висела карта с красными крестиками, пометками рыбных мест и несколькими обведёнными кружками точками у скал.

— Нёльсой, — сказала она, постучав пальцем по карте. — Птичий остров. Здесь гнездятся буревестники, тупики, олуши. Скала, к которой мы идём, называется Хойваркьев, «Выпавшее перо». Люди говорят, будто в древности с неё упало перо из крыла ангела. Конечно, враньё. Но птицы там действительно особенные.

— Особенные?

— Они не боятся света. Все остальные боятся, а эти нет. Вечерами садятся на край и смотрят, как над скалой горит сияние. Дед говорит, они там не просто так. Они ждут. Кто-то должен их отпустить.

— Кто?

— Тот, кто держит ступень. Но он не отпускает, потому что держит.

Маттиас помолчал. За окном рубки качалась серая вода, и на ней то тут, то там вспыхивали жёлтые блики. Он вдруг подумал, что Бергтора много знает о ступенях, и спросил почти невольно:

— Вы тоже поднимались?

— Нет. — Она покачала головой. — Дед не пускал. Говорил: «Тебе надо остаться на земле. Кто-то должен кормить чаек и чинить лодки». Я злилась. Мне было четырнадцать, я хотела приключений. А потом поняла, что остаться тоже подвиг, просто тихий. — Она улыбнулась уголком рта. — Но сегодня он сам меня отпустил. Первый раз. Сказал: «Отвези его к скале и возвращайся».

— Вы вернётесь?

— Я всегда возвращаюсь, — ответила Бергтора. — Это единственное, что я делаю хорошо.

Катер вышел на открытую воду, и море стало меняться. Сначала почти незаметно: появилась крупная пологая зыбь, и «Свана» начала подниматься и опускаться, как дышащее существо. Потом ветер усилился, туман разорвало, и из-за серых клочьев показалось небо, низкое, тяжёлое, цвета мокрого асфальта. Далеко на востоке, там, где должен был стоять рассвет, лежала тёмная полоса, и по ней медленно ползли красные огни.

— Шторм идёт, — сказала Бергтора, не отрывая взгляда от компаса. — Дед предупреждал. Три часа у нас, не больше.

— Хватит?

— Хватит, если быстро.

Она переложила штурвал, и катер, слегка накренившись, взял курс на юго-запад. Двигатель зарычал громче. На борт полетели первые брызги, и Маттиас почувствовал на губах вкус соли и железа.

Он вышел на палубу и встал у носа, держась за поручень. Ветер бил в лицо, как ладонью. Он ловил его всем телом, привычно, по-пилотски, и вдруг осознал, что читает море так же, как читал небо. Горизонт был таким же горизонтом. Волны давали ту же шкалу высот. Ветер приходил с той же стороны. Только плотность другая. Жидкая вместо воздушной. И вместо точки возврата здесь было дно.

— Мы идём на фронт! — крикнула Бергтора из рубки. — Держитесь!

Волна поднялась справа, и «Свана» нырнула в её подножие. Нос вошёл в воду, на палубу хлынул поток, и Маттиас вцепился в леер обеими руками. На секунду показалось, что катер так и останется под водой. Потом корпус с глухим ударом выскочил на гребень, вода слетела с бортов, и катер снова оказался на воздухе.

— Хорошо! — закричала Бергтора. — Следующая будет больше!

Следующая была больше. Она обрушилась слева, с шипением, и перекатилась через палубу, смывая всё, что не было привязано. Маттиас упал на колени, чуть не выпустил леер, но удержался, оттолкнулся ногой от рубки и поднялся. В ушах звенело. Он оглянулся: берег исчез. Позади лежало только серое море, да где-то в вышине кричали чайки.

И тут он увидел это.

Сначала вдали, на самой границе туманной полосы, возникло слабое светлое пятно. Оно росло, как капля молока в стакане воды, и принимало форму. Это была колонна света, тонкая, ровная, она поднималась из самого моря и уходила в небо, раздваиваясь, растраиваясь, превращаясь в бесконечную лестницу, повисшую над волнами. Ступени её светились белым и зелёным, с золотыми кромками, и каждая отражалась в воде дрожащим столбом.

— Вот она, — сказала Бергтора, выходя из рубки и вставая рядом. Она больше не смеялась. Лицо у неё стало строгим и очень взрослым. — Последняя. Видите, как держится? Прямо над скалой.

Скала поднималась из тумана чёрной стеной, отвесной, мокрой, высотой метров в двести. На выступах белели пятна птичьих гнёзд. Сверху на неё падал свет, и казалось, что скала светится изнутри. Вокруг основания бурлила вода, и в ней, как зубы, торчали острые зубцы подводных камней.

— Придётся идти по узкому проходу, — сказала Бергтора. — Там течение, как мясорубка. Держитесь за что-нибудь крепкое.

Она вернулась в рубку, и Маттиас услышал, как двигатель сменил тон, перешёл на глухой, ровный рокот. Катер повернул, осторожно, как пешеход на скользком льду, и двинулся вдоль скалы. Волны бились о камни, разлетаясь брызгами высотой с дом. Маттиас стоял на носу и наблюдал, как приближается стена, огромная, влажная, пахнущая птицами и водорослями.

Он вспомнил что-то из давних уроков: «В узком проходе не смотри на стены, смотри на выход». Он повернул голову и увидел выход: тёмную щель между двумя уступами, в которую уходила вода, и над ней, на высоте нескольких метров, начинался нижний край светящейся лестницы.

— Видите её?! — закричал он.

— Вижу! Держитесь!

Волна подняла «Свану» и бросила вперёд. Маттиас упал на бок, больно ударился плечом о рубку, но тут же вскочил. Катер проскочил в щель, и стены сомкнулись по обе стороны. Стало темно, тихо, влажно. Двигатель гудел в каменном горле, как в бочке, и вода у бортов шла гладко, почти без плеска.

А потом проход кончился, и они оказались в бухте.

Маленькая, круглая, с чёрным песком по краю и отвесными стенами вокруг, она казалась чашей, налитой светом. Над ней, высоко-высоко, поднималась лестница, и нижняя ступень висела над самой водой, на расстоянии вытянутой руки. Воздух здесь был тёплым, как в оранжерее, и пах ванилью и морем.

— Приехали, — сказала Бергтора. Она заглушила двигатель, вышла на палубу и встала рядом. В руках у неё была верёвка, на конце которой висел тяжёлый кованый якорь. — Дальше я не могу. Ступень пускает только того, кто несёт ответ. Я должна ждать здесь.

— Сколько?

— Сколько потребуется.

Он повернулся к ней. У неё на лице блестели капли, в светлых глазах плескалось что-то неопределённое: страх, надежда, упрямство. Совсем девочка, подумал Маттиас. Девочка, которая вырастет и будет водить катер через любые штормы. И ещё: девочка, которая ждёт.

— Если я не вернусь…

— Вернётесь, — перебила Бергтора. — Не потому, что вы храбрый. Потому что у вас там сестра. Дед говорил: у тех, кто возвращается, всегда есть кто-то, ради кого. Это не слабость. Это якорь.

Он улыбнулся впервые за долгое время по-настоящему, без усилия.

— Спасибо.

— Не за что. Идите уже. Прилив скоро вернётся, а мне ещё канат надо проверить.

Она склонилась над якорной лебёдкой и демонстративно занялась делом. Маттиас перешагнул через борт. Нижняя ступень коснулась его ботинка, мягкая, тёплая, пульсирующая, и сразу в груди зазвучал знакомый ритм: точка, точка, тире. Теперь он слышал его так ясно, будто звук шёл от сердца.

Он поднялся на первую ступень и оглянулся. Бергтора стояла у борта, подняв руку. Она не махала, а просто держала её, ладонью вперёд, как держат в тёмной комнате, чтобы показать: я здесь.

Маттиас кивнул и пошёл вверх.