Предложение Эльмквиста

Лестница шла вдоль скалы, как тропа по склону горы, с той разницей, что тропа эта была сделана из света и вилась не по камню, а над ним, в полуметре от мокрой стены. Каждая ступень была шириной в человеческий шаг, прозрачная, с мягкой пульсирующей сердцевиной, и держалась в воздухе без единой опоры. Маттиас шёл, глядя прямо перед собой, потому что стоило ему на секунду опустить взгляд, как его охватывало знакомое головокружение. Внизу, в чёрной бухте, маленькая «Свана» качалась на волнах, как скорлупка.

Птицы сопровождали его. Сначала несколько, потом десятки, потом сотни: тупики с яркими клювами, чёрно-белые буревестники, серые олуши с жёлтыми шеями. Они сидели на уступах скалы, прижавшись друг к другу, и провожали его светлыми глазами. Не пугались, не взлетали, не кричали. Тишина стояла такая, что Маттиас слышал, как далеко внизу вода трогает камень.

Он считал ступени. Не потому что нуждался в счёте, а потому что считать было единственным способом не думать о том, что остаётся позади. Тридцать шесть. Сорок. Пятьдесят три. Ветер усилился, и лестница слегка закачалась, но свет под ногами оставался твёрдым.

На семьдесят восьмой ступени он увидел площадку.

Широкий скальный выступ, плоский, как стол, прорезал склон и нависал над бухтой. Ступени заходили на него с краю и продолжались дальше, вверх, по той же стене. На выступе, в кругу золотого света, стоял человек.

Он стоял спиной к скале, сложив руки на груди, с лампой, подвешенной к поясу, и смотрел на Маттиаса спокойным, внимательным взглядом человека, который ждёт гостя и не сомневается, что тот придёт. Перед ним на камне лежал открытый деревянный ящик, и в нём, на подкладке из тёмного бархата, мерцали стеклянные диски. Одни побольше, другие поменьше, с огоньками внутри, голубыми, зелёными, золотыми. Одиннадцать, насчитал Маттиас. Одиннадцать светящихся линз. По краю бархата темнели ещё три ячейки, остывшие, с серой золой на дне: линзы тех, кого этой ночью отпустили. А двенадцатая ячейка в середине ждала своей очереди пустой.

— Я знал, что вы придёте, — сказал Эльмквист. — Хотя признаюсь, не думал, что так быстро. Вы нашли способ ускориться. Хвалю.

— Я не ускорялся. Я просто шёл.

— Это и есть способ. Большинство людей думают, что идти быстро значит бежать. А идти быстро значит не останавливаться. — Он усмехнулся. — Присаживайтесь. У нас есть время. Ступени ещё держатся, а прилив вернётся только через час.

Маттиас остановился в трёх шагах от него. Не сел. Лестница уходила вверх за его спиной и вперёд, мимо Эльмквиста, и свет её плескался на мокрых камнях золотыми пятнами.

— Вы оставили Пера Вейса, — сказал он. — Лукаса Берга. Агнесс Дален. Вы оставили на ступенях двенадцать человек. Или больше. Я хочу знать, сколько.

— Пятнадцать, — спокойно ответил Эльмквист. — Включая Астрид. Но Астрид не в счёт, она осталась по собственной воле.

— Это вы так считаете.

— Это я знаю. Вы читали её журнал, но не слышали её голоса. А я слышал. «Здесь я остаюсь». Она произнесла это сама, не я.

— После того, как вы сказали, что иначе будет хуже.

Эльмквист чуть склонил голову набок, как птица.

— Вы не лишены проницательности, мистер Холм. Да, я сказал. Но не потому, что хотел её оставить. Я хотел, чтобы она поняла: одна жизнь за многие. Чтобы ступени держались, кто-то должен стоять. Это арифметика, а не жестокость. Она всё поняла и согласилась.

— И вы вернулись в Тромсё и сказали, что она погибла.

— Я вернулся и забыл. Это не ложь, это защита. Вы не представляете, сколько нужно сил, чтобы жить с таким знанием. Я двадцать лет собирал их. — Он кивнул на ящик. — Каждая линза это не просто стекло. Это возможность. Одиннадцать ступеней, одиннадцать способов выйти на свободу. Мне не хватает последней.

— Двенадцатой.

— Да. Для неё нужен человек. Не оставленный, не принуждённый. Добровольный. Тот, кто готов стоять на ступени, пока ступень не станет настолько крепкой, что сможет держать сама. Одну минуту, мистер Холм. Всего одну минуту. Я попрошу вас стать этим человеком.

Он сказал это так просто, что Маттиас сначала не понял. Потом понял.

— Вы хотите, чтобы я встал здесь.

— На пустую ячейку. Вот сюда. — Эльмквист указал на светящийся круг рядом с ящиком. — Я вставлю последнюю линзу, и ступень закроет кольцо. Все одиннадцать линз сработают как опора. Больше не нужно будет, чтобы кто-то стоял на каждой. Они станут самоподдерживающимися. Те, кого я оставил, освободятся. Астрид освободится. И вы тоже, через минуту.

— Через минуту.

— Именно.

Маттиас смотрел на него и слышал в голове голос Йоуанеса: «Он не понимает. Или не хочет понимать». Он хотел поверить. Это было так заманчиво: одна минута, и все свободны. Пер, Агнесс, Лукас, Сигрун, Астрид, двадцать лет молчания. Одна минута его жизни.

Но он вспомнил запись в журнале: «Если не заплатить, застрянете». И слова Сигрун: «Он платит чужим». И собственный отказ в «Сольвике»: «Мне не нужен проводник, который не говорит всей правды».

— Вы не договорили, — сказал он.

— О чём?

— О том, что случится со ступенью, когда она перестанет быть опорой для людей. Йоуанес сказал: если вывести Астрид, ступень умрёт.

Эльмквист впервые за разговор помолчал дольше обычного.

— Йоуанес слишком много говорит, — наконец сказал он.

— Значит, правда.

— Это не смерть. Это… трансформация. Ступени перестанут быть лестницей. Они станут чем-то другим. Свободным, независимым, не требующим опоры. Но тем, кто стоит на них в момент перехода, придётся…

— Умереть?

— Раствориться. Стать частью света. Это не боль, поверьте. Я видел.

— Вы видели.

— Я видел, как это происходит с линзами. Они потом светятся ярче.

Маттиас почувствовал, как у него холодеют пальцы. Он шагнул вперёд, к ящику, наклонился над ним и увидел то, чего не замечал раньше. Каждая линза была не просто стеклом. В глубине каждой, под тонкой поверхностью света, едва различимо двигалась крошечная фигура. Человек. Силуэт. Один, второй, третий. Они стояли, подняв подбородки, как стоят на посту.

— Это они, — сказал он. — Это те, кого вы оставили. Вы не освобождаете их, вы собираете.

— Я спасаю, — возразил Эльмквист, но голос его стал суше. — Я сохраняю. Они не исчезнут. Они будут светить, пока свет не закончится. Это вечность, мистер Холм.

— Это тюрьма.

— Это зависит от точки зрения.

Маттиас выпрямился. Он смотрел на старика с чувством, которого сам от себя не ожидал: не гнев, а печаль. Перед ним стоял человек, который двадцать лет шёл по одной дороге и ни разу не оглянулся. Не потому что не хотел, а потому что боялся: стоит повернуть голову, и придётся увидеть всё, что осталось позади.

— Я не встану, — сказал он тихо.

— Подумайте.

— Нет. Свобода, за которую платят чужие жизни, не свобода. Это просто ещё одна клетка, только с красивой дверью. — Он сделал шаг назад. — Выпустите их. Всех. Верните линзы на место. Я помогу вам спуститься, и мы вместе поднимемся к Астрид. Если вы хотите, чтобы она вас простила, это единственный путь.

Эльмквист смотрел на него долго. Улыбка исчезла с его лица, а вместе с ней, кажется, исчезла и тень вежливости, которая держала это лицо двадцать лет. Остались только острые скулы, узкий рот и светлые глаза, в которых отражалось золото лампы.

— Простить, — произнёс он, будто слово было незнакомым. — Мне не нужно её прощение, мистер Холм. Мне нужна её ступень.

— Тогда вы её не получите.

— Получу. — Он нагнулся, захлопнул крышку ящика и взял его под мышку. — Если не вы, то кто-нибудь другой. Мир полон людей, которые рано или поздно соглашаются. Но у вас, к сожалению, нет времени ждать, когда я найду следующего.

Он снял с пояса лампу и поднял её над головой. Золотой свет вспыхнул ярче, и Маттиас увидел, как по стеклу колбы бегут тонкие трещины. Они расширялись, ширились, расползались, и вдруг, одним коротким ударом, лампа разлетелась на тысячу осколков.

Скала содрогнулась.

Не громко, не с грохотом, а глубоко, как содрогается огромное животное, которому наступили на хвост. Лестница под ногами Маттиаса качнулась. Ступени, по которым он только что поднимался, потемнели, пошли волнами, как стекло, на которое плеснули кипятком. Одна треснула, другая провалилась, третья рассыпалась в светящуюся пыль. Он услышал снизу пронзительный птичий крик и грохот падающих камней.

— Что вы сделали?! — крикнул он.

— Освободил себе дорогу, — спокойно ответил Эльмквист. — Нижние ступени больше не нужны. Верхние продержатся ещё минут десять. Вам хватит, если поторопитесь. Но возвращаться будет некуда.

Он повернулся и пошёл вверх, по лестнице, с ящиком под мышкой, не оглядываясь, не ускоряя шаг. Золотая пыль от разбитой лампы вилась за ним, как шлейф.

Маттиас бросился к краю площадки. Внизу, в бухте, творилось невероятное. Вода кипела. Нижние ступени, ещё секунду назад висевшие над самой гладью, обрушивались вниз потоками света, и в местах их падения море вздымалось огромными воронками. «Свана» качалась на гребне, рывками, как лодка в водовороте. Он увидел крошечную фигурку на палубе, жёлтую, в капюшоне: Бергтора, цепляясь за леер, бросилась к якорной лебёдке.

— Бергтора! — закричал он. — Руби канат! Руби!

Ветер унёс его слова. Но девушка, будто услышав, схватила топор, взмахнула, и толстый трос лопнул. Катер подпрыгнул, как конь, сорвавшийся с привязи, и его закрутило, потащило боком к узкому проходу, по которому они вошли. Оранжевая точка вспыхнула на палубе: спасательный плот, раскрывшийся сам. Маттиас успел увидеть, как Бергтора перебросила через борт какой-то свёрток и прыгнула следом, прежде чем «Свана» исчезла в пене.

— Живи, — прошептал он. — Живи, пожалуйста.

Скала снова дрогнула. Кусок площадки отвалился и ушёл вниз, и камни с шумом ударились о воду. Маттиас оттолкнулся от края, схватился за светящийся поручень лестницы и побежал вверх. Позади ступени рассыпались одна за другой, оставляя за собой пустоту. Впереди, высоко, на пределе видимости, ещё горела верхняя часть лестницы, ровная, холодная, чистая. Он не смотрел вниз. Не считал. Просто бежал, как бегут в последний раз, когда уже ничего нельзя вернуть.

Высоко-высоко, на самом краю неба, тихо звучал позывной. Точка, точка, тире.

— Я иду, — сказал Маттиас. — Держи ещё немного.