Кабинет в башне

Дверь выломали Виктор и Джулиан. Это заняло больше времени, чем показывают в кино: дуб был старый, плотный, как камень, а засов — кованый, толщиной в большой палец. Шесть ударов плечом, потом Джулиан сбегал вниз за железным ломом, которым миссис Дойл скалывала лёд у чёрного хода. На седьмом ударе внутри что-то хрустнуло, скоба засова вырвалась из косяка вместе с щепками, и дверь распахнулась, ударившись о стену.

Ветер бросился им навстречу, как пёс, долго просидевший на цепи.

Кабинет был пуст.

Кора осознала это не сразу. Сначала она увидела снег: он был повсюду — на подоконнике, на письменном столе, на разбросанных бумагах, на вытертом персидском ковре, — тонкий, сухой, блестящий в свете настольной лампы, которая всё ещё горела. Потом она увидела окно — распахнутое настежь, с одной створкой, бившейся о каменный откос: бух… бух… бух… — тот самый звук, что они слышали на лестнице. Потом камин, в котором ещё тлели угли. Потом кресло у стола, чуть отодвинутое, будто из него встали на минутку.

И лишь потом — что в комнате никого нет.

— Папа? — Мириам протиснулась мимо Виктора. Она поднялась следом за ними, и все остальные тоже: Оливер, бледный как мел, Пембертон, тяжело дышавший и державшийся за сердце, и даже Би — Кора не представляла, как старуха с тростью одолела шестьдесят две ступени так быстро. — Папа!

Ответа не было. Лишь ветер и стук створки.

Виктор пересёк комнату в три шага и перегнулся через подоконник. Кора бросилась к нему и схватила за пояс, потому что на миг ей показалось, что он сейчас выпадет следом.

— Ничего не вижу, — хрипло сказал он. — Ничего, чёрт возьми. Темно.

— Фонарь, — сказал Джулиан. — В ящике стола был фонарь.

Фонарь был там. Джулиан дрожащими руками передал его Виктору, и тот направил луч вниз.

Луч упал с высоты третьего этажа на внутренний дворик между башней и старой конюшней. Там лежал снег — ровный, пушистый, нетронутый, будто только что расстеленная простыня. Ни вмятины. Ни тени. Ни следа. Снег падал в луче фонаря густо и медленно, и каждая снежинка казалась отдельной, сознательной, равнодушной.

— Он мог… — Оливер сглотнул. — Если он упал час назад, его могло замести.

— Тело за час не заметёт, — ровно сказала Би. — Снег — не земля, мальчик.

Оливер вздрогнул от слова «тело», и Кора увидела, как Мириам на мгновение закрыла глаза.

Никто не двигался. Они стояли посреди круглой комнаты, среди книг и снега, как актёры, забывшие реплики, и смотрели на открытое окно. И тогда Пембертон, до сих пор не проронивший ни слова, тихо сказал:

— Посмотрите на пол.

Кора посмотрела.

У стены, справа от камина, там, где дубовые панели с резными складками ткани сходились с книжным шкафом, на светлом медальоне персидского ковра темнел след. Один-единственный. Отпечаток мужского ботинка, большого, тяжёлого, с грубой подошвой, на которой отчётливо проступали круглые точки — гвозди. Такие башмаки носили фермеры сто лет назад. Таких башмаков не носил никто из тех, кто сидел сегодня за столом.

Кора невольно взглянула на ноги родственников — и, как выяснилось, не она одна. Виктор — в тонких итальянских лоферах. Оливер — в белых кроссовках. Джулиан — в старых, но начищенных оксфордах. Пембертон — в чёрных ботинках на шнурках, аккуратных и маленьких, почти женского размера. Мириам и Би — на каблуках.

— Здесь кто-то был, — прошептала Мириам. — Кто-то чужой. Кто-то… пришёл снаружи.

— По стене башни? — Виктор коротко, недобро рассмеялся. — Третий этаж, Мириам. Гладкий камень. Разве что это был паук.

— Тогда как? Дверь была заперта изнутри! Ключ в замке, засов…

— Я знаю, что я видел.

— Довольно, — сказала Би. Негромко. Но оба замолчали, как дети. — Ищите его. Не здесь. Везде. Может, этот старый дурак опять спрятался в сундуке.

Никто не засмеялся.

Следующие два часа слились для Коры в одну долгую, холодную, раскачанную фонарями ночь.

Мужчины в пальто, наброшенных поверх вечерних костюмов, обходили дом по периметру, проваливаясь в снег по колено. Джулиан и Виктор прошли двориком под башней — снег там и правда был нетронут, и теперь его испортили лишь их собственные следы. Оливер вместе с миссис Дойл обыскивал конюшню, гараж, оранжерею. Мириам методично, комнату за комнатой, открывала двери в крыльях дома, где никто не жил лет двадцать, и звала отца голосом, который становился всё тоньше. Кора осмотрела библиотеку, кухню, кладовые. Погреб — тоже, спустилась с фонарём: низкие кирпичные своды, стеллажи с бутылками, запах сырой глины и вина. Лампочка там действительно не горела. Кора несколько раз щёлкнула выключателем. Ничего.

В половине двенадцатого все собрались в холле — промокшие, раскрасневшиеся от холода, молчаливые.

— Надо вызвать полицию, — сказала Мириам.

— Вперёд, — Виктор поднял телефон. — Ни одного деления. Даже у двери теперь ничего.

Джулиан подошёл к старому аппарату на столике под лестницей, снял трубку, послушал. Положил.

— Мёртвая. Линия идёт по столбам через пустошь. В такую бурю они падают каждую зиму.

— Тогда поедем в Нетерби. Там есть участок.

— На чём? — тихо спросил Джулиан. — Я выходил к воротам час назад. Дорогу на спуске замело по пояс. Снегоочиститель, если повезёт, будет к полудню. Если не повезёт — послезавтра.

Повисла тишина. В камине треснуло полено.

— Итак, мы здесь, — сказала Би, опускаясь в кресло у огня. — Мы все здесь. И он где-то здесь. Или нигде.

Кора не могла уснуть.

В два часа ночи, когда дом наконец затих — затих неестественно, как затихает затаившийся зверь, — она взяла фонарь и снова поднялась в башню. Шестьдесят две ступени. Выломанную дверь кабинета кто-то прислонил к косяку, и она не закрывалась до конца, оставляя узкую чёрную щель.

Она вошла. Окно теперь было закрыто — Джулиан позаботился об этом, прежде чем все разошлись. Снег на столе растаял, бумаги размокли, чернила на них расплылись синими облачками. В комнате стоял густой запах сырого дерева и погасшего огня.

Кора присела у следа на ковре.

Она смотрела на него так, как смотрела на царапину на лакированной столешнице или на трещину в позолоте рамы: не спрашивая «что это?», а спрашивая «как это сюда попало?». Её пальцы, обтянутые тонкой нитриловой перчаткой — она всегда возила с собой коробку в сумке, привычка мастерской, — осторожно коснулись края отпечатка.

Он был сухим.

Не влажным. Не талым. Сухим, как пыль. Под пальцем раскрошилась серовато-белёсая грязь — мелкая, жирноватая на ощупь, такая светлая, что казалась почти известковой. Кора растёрла её между пальцами.

Глина.

Она вспомнила, как сегодня вечером, когда мужчины возвращались со двора, на их ботинках были мокрый снег и чёрная торфяная земля пустошей, вязкая, как смола, оставлявшая на полу холла тёмные влажные пятна. Тот, кто пришёл бы снаружи, в бурю, сквозь снег, принёс бы на подошве мокрый снег и чёрную жижу. А этот след был сухим и серым. И указывал не от окна к столу, как должен был бы, если бы кто-то влез снаружи. Носок ботинка смотрел от стены. От дубовых панелей. К середине комнаты.

Будто тот, кто его оставил, вышел из стены.

Кора медленно поднялась и направила фонарь на панели. Резные складки дуба, потемневшего за три столетия. Льняные изгибы, деревянные волны, повторяющиеся, одинаковые, убаюкивающие. Она смотрела на них так долго, что в глазах начало рябить. Что-то в них было не так. Она ещё не понимала что — так же, как в двенадцать лет не сразу поняла, почему ножки комода кажутся ей чужими. Ощущение опережало знание.

«Ты всегда умела видеть, что под краской».

Она обернулась к столу. Кожаная папка, на которую дядя положил ладонь несколько часов назад, всё ещё лежала посередине. Кора открыла её.

Папка была пуста.

Кора стояла в холодном кабинете, среди размокших бумаг, и держала в руках пустую папку. И тогда чётко и ясно, словно кто-то шепнул ей на ухо, она услышала голос дяди Эдмунда:

«Не дай им убедить тебя, что я ушёл сам».

Никто не уходил через это окно. Кора была уверена в этом так же, как в собственном имени. Тот, кто запер дверь изнутри, открыл окно и оставил на ковре след башмака из прошлого века, хотел, чтобы они поверили в невозможное — в призрака, в вора-скалолаза, в выжившего из ума старика, бросившегося в снег. Хотел, чтобы они смотрели наружу.

А ответ был внутри. В этом доме.

Среди тех, кто сегодня сидел за этим столом.

Я слышу её шаги на лестнице в два часа ночи и не дышу, пока они не стихают наверху. Она всегда была слишком внимательной. Даже в детстве. Я говорю себе, что никто не должен был пострадать. Я говорю себе это уже в третий раз за ночь — и впервые не верю.