Замкнутый круг

Утро не принесло света. Оно принесло лишь другую темноту — серую, мутную, как вода в раковине после кистей. Снег шёл по-прежнему, но теперь не падал, а летел: ветер гнал его горизонтально над пустошами, и за окнами не было видно даже конюшни, до которой от дома было сорок шагов.

Кора спустилась на кухню в семь. Миссис Дойл уже была там — в том же фартуке, что и вчера, с красными веками и чайником в руках, будто вовсе не ложилась.

— Ничего? — спросила Кора.

Экономка покачала головой.

— Я дважды обошла все комнаты. Даже те, что под пылью. Даже чердак. Тот сундук тоже открыла, — она издала звук, похожий одновременно на смешок и на всхлип. — Там только моль и старые занавески. Господи, мисс Кора, ему же восемьдесят. В такую ночь…

Она не договорила. Кора обняла её — неловко, через чайник — и почувствовала, как дрожат широкие плечи.

— Миссис Дойл, — сказала она, когда экономка немного успокоилась, — у кого в доме есть башмаки с гвоздями на подошве? Старые, рабочие, очень большие.

Та нахмурилась, утирая глаза уголком фартука.

— Да ни у кого уже. Разве что старого Харриса, садовника. Умер шесть лет назад, царствие ему небесное, а башмаки его так и стоят в обувной, у чёрного хода. Хозяин не велел выбрасывать. Говорил, Харрис сорок лет этот сад держал, так пусть хоть башмаки его тут стоят.

Обувная комната была узкой, холодной, пахла резиной и старой кожей. Вдоль стены стояли резиновые сапоги — с десяток пар, разных размеров, на низких деревянных полочках. В углу — пустое место, где на деревянной подставке, покрытой толстым слоем пыли, светлели два чистых прямоугольника.

Два отпечатка. Два башмака, которые стояли здесь годами и исчезли совсем недавно — пыль вокруг ещё не успела осесть на светлые пятна.

Кора долго смотрела на них. Потом сфотографировала на телефон, который теперь только на это и годился.

К девяти все собрались в гостиной. Никто не договаривался — просто один за другим приходили туда, где горел огонь, как приходят к костру люди, заблудившиеся в лесу. Мириам — собранная, в кашемировом свитере, с резкой складкой между бровями. Виктор — небритый, с бокалом, в котором, несмотря на ранний час, был не чай. Оливер — в том же худи, что и вчера, с воспалёнными глазами. Би — в своём кресле, в безупречной блузке с кружевным воротником, будто собралась в церковь. Пембертон — в углу, со своим неизменным портфелем на коленях. И Джулиан, стоявший у окна спиной ко всем и смотревший на снег.

— Я выходил к повороту на Нетерби, — сказал он, не оборачиваясь. — Вернее, пытался. Меня хватило на пятьдесят метров. Там ничего не видно, кроме белого. Дорога целиком под снегом, ворота завалило по верхнюю перекладину.

— А рация? — спросила Мириам. — У отца была аварийная рация, я помню, после наводнения восемнадцатого года.

— Была, — кивнула от двери миссис Дойл. — В шкафу в кабинете. Я вчера видела.

Джулиан медленно обернулся. Что-то промелькнуло в его лице — слишком быстро, чтобы Кора успела прочесть.

— Я поднимусь, — сказал он.

Он вернулся через десять минут. В руках он держал небольшую серую коробку с антенной, и с её задней панели свисали оборванные провода.

— Кто-то вырвал аккумуляторный блок, — тихо сказал он. — И унёс его.

Теперь тишина в комнате стала другой. До этой минуты они были семьёй, в которой случилось несчастье. Теперь они были людьми, запертыми в одном доме, и каждый знал, что кто-то из них — нет, не обязательно из них, кто-то, кто бы то ни был, — кто-то позаботился о том, чтобы они оставались здесь.

Виктор первым произнёс это вслух.

— Ну вот и всё. — Он поставил бокал на каминную полку. — Теперь никто не сможет делать вид, будто папа вышел прогуляться под снежком. Это сделал кто-то из нас.

— Виктор, — выдохнула Мириам.

— Что «Виктор»? Разве нет? Дверь заперта изнутри, окно на высоте десяти метров, рация убита. Ты веришь в привидений, сестрёнка? Я — нет.

— Я верю, что ты вчера полужина провёл на улице. Под снегом, Виктор. Я видела твои плечи.

Виктор замер. Потом улыбнулся — шире, чем нужно.

— А ты полчаса провела в зимнем саду с телефоном, у которого нет связи. Интересно, кому ты звонила, Мириам?

— Хватит, — сказал Джулиан.

— Нет, отчего же, давайте, — Виктор развёл руками. — Давайте все. Олли бегал в туалет с таким лицом, будто увидел там привидение. Джулиан пропадал в погребе почти час — за одной бутылкой, ага. Би — ну, Би у нас сидит на месте, но Би всегда знает больше, чем говорит. А Пембертон прижимает к груди свой портфель так, будто там сердце нашего отца. Что там, Пембертон? Что там такого, чего нельзя прочесть без него?

Адвокат покраснел, но портфеля не выпустил.

— Документы моего клиента. И пока мой клиент считается живым — а я считаю именно так, мистер Торнвик, — я не вправе их раскрывать. Ни вам, ни кому-либо ещё.

— Прекрасно. Значит, пока его не найдут, мы и не узнаем, кому что достанется. Весьма удобно для того, кому невыгодно, чтобы мы узнали.

— Или для того, — тихо произнесла Би, — кому выгодно, чтобы его никогда не нашли.

Она не смотрела ни на кого конкретно. И от этого стало ещё хуже.

— Он мог сбежать сам, — вдруг сказал Оливер. Все обернулись к нему; мальчик съёжился, но продолжил: — Ну… как в той истории с сундуком. Бабушка Би вчера рассказывала. Он спрятался, чтобы посмотреть, кто будет по нему плакать. Может, и сейчас… Может, это всё — его спектакль. Проверка. Чтобы посмотреть, как мы… — Он умолк, покраснев.

— Ты хочешь сказать, что восьмидесятилетний старик с больным сердцем вырвал аккумулятор из рации, выпрыгнул в окно третьего этажа и отправился пешком в буран проверять нашу любовь? — холодно спросила Мириам.

— Я ничего не хочу сказать, — пробормотал Оливер и уставился в пол.

И тогда Кора услышала собственный голос — спокойнее, чем она себя чувствовала:

— У каждого за этим столом есть причина желать, чтобы он исчез. Но это ещё не значит, что кто-то это сделал.

Они смотрели на неё. Шесть пар глаз — серых, карих, водянисто-голубых, — и в каждой она видела одно и то же: облегчение оттого, что кто-то взял слово, и страх перед тем, что этот кто-то скажет дальше.

— Мы не можем вызвать полицию. Не знаем, сколько ещё здесь просидим. И пока мы бросаемся обвинениями, дядя Эдмунд — если он жив, а я думаю, что жив, — где-то здесь. Может, ранен. Может, замерзает. — Она сглотнула. — Поэтому я предлагаю другое. Я поговорю с каждым. По отдельности. Просто — кто где был вчера и что видел. Я всё запишу, чтобы, когда приедет полиция, мы могли дать им хоть что-то, кроме ссор.

— А почему именно ты? — прищурился Виктор.

— Потому что она единственная из нас, кому не нужны его деньги, — сказала Би. — Ты сам вчера это сказал, мальчик. Ты редко говоришь умные вещи. Не отказывайся от этой.

Виктор хотел что-то возразить. Не возразил.

— Я помогу, — сказал Джулиан, и Кора почувствовала благодарность — тёплую, детскую, неуместную. — Я знаю этот дом лучше всех. Шесть недель в архиве — я теперь знаю, где лежит каждая печать.

— Спасибо, — сказала она.

Она хотела рассказать ему о глине. О сухом сером следе, вышедшем из стены. О двух чистых прямоугольниках в обувной. Уже открыла рот — но Би, поднимаясь с кресла, вдруг схватила её за локоть костлявыми пальцами, крепко, до боли.

— Проводи меня наверх, дитя. Мои колени не любят лестниц в мороз.

Кора повела. На первом же повороте лестницы, где их уже не было слышно из гостиной, старуха остановилась и, не выпуская локтя Коры, сказала тихо, почти без выражения:

— Никому ничего не рассказывай. Ни о чём. Даже тем, кого любишь. Особенно тем, кого любишь.

— Тётя Би, вы что-то знаете?

Беатрис посмотрела на неё долгим странным взглядом — так смотрят на того, кого узнают после долгой разлуки.

— Я знаю этот дом, — сказала она. — Я в нём родилась. И я знаю, что когда здесь что-то исчезает, оно никогда не уходит далеко. Оно просто уходит вниз.

Она отпустила локоть Коры и пошла вверх по лестнице одна — безо всякой помощи, легко, как женщина, чьи колени, вопреки её словам, прекрасно переносили мороз.

Кора осталась стоять на лестнице. Внизу, в гостиной, кто-то снова заговорил — на повышенных тонах, кажется, Мириам. В холле пробили часы — десять.

Прошло тринадцать часов с тех пор, как Эдмунд Торнвик поднялся в свой кабинет за чем-то важным.

Она достала из кармана блокнот — маленький, в кожаном переплёте, в который обычно записывала размеры ящиков и номера оттенков морилки, — и на чистой странице написала шесть имён. Подумала. Дописала седьмое — Пембертон — и восьмое — миссис Дойл. Потому что Эдмунд сказал: «в этом доме». Не «в этой семье».

Потом, помедлив, в самом низу, мелко, записала ещё одно слово. «Вниз».