Женщина без имени

Сначала был запах. Лимон и хлорка, чистота, от которой щиплет в носу. Потом белый потолок, ровный, как лист бумаги, без единой трещины. Потом голос, добрый, терпеливый, повторявший одно и то же: «Ты больна. Ты просто больна. Сегодня хороший день».

Она лежала на скамье в тёплом, качающемся помещении и слушала, как эти три слова медленно растворяются в шуме двигателя.

Она не знала своего имени. Это было странно, но не страшно. Страшно было другое: она знала всё остальное. Знала, что вода за окном холодная, потому что чувствовала этот холод кожей. Знала, что человек рядом, в синей куртке с нашивкой, не причинит ей вреда. Знала, что ему тридцать восемь, что у него левая бровь чуть выше правой и что, когда он нервничает, он трёт большим пальцем сгиб указательного.

Откуда? Она не помнила. Знание просто лежало в ней, как камень на дне колодца: тяжёлое, гладкое, давно обточенное водой.

Он сидел на соседней скамье, не сводя с неё глаз, и делал вид, что просто проверяет капельницу. Она закрыла веки и позволила ему думать, что спит.

Босые ноги в снегу. Это она помнила хорошо, потому что тело помнит боль лучше разума. Дверь, которую в ту ночь почему-то не заперли. Связка ключей на столе дежурной, и сама дежурная, спящая лицом на сложенных руках. Коридор, длинный, как всё её заключение. Холодный пол. Лестница. Ещё одна дверь, тяжёлая, с красной лампочкой над ней.

И снег. Много снега. Она бежала по нему, пока не перестала чувствовать ступни, и тогда стала просто идти. Куда? Вниз. Туда, где вода. Что-то внутри повторяло: к воде, к воде, к последнему парому. Ей даже казалось, что она слышит гудок.

От кого она бежала? Здесь память уходила в туман. Она помнила руку, которая держала её за запястье слишком крепко. Помнила чьё-то лицо, склонившееся над ней, мягкое, почти отеческое, в очках с тонкой оправой. Помнила шприц на свету.

Но лицо не складывалось в имя. Только страх.

Она приоткрыла глаза на щёлочку. Мужчина смотрел в пол.

Вот с ним было иначе. Когда она читала его имя на куртке, в ней что-то раскрылось, как кулак, который долго сжимали. Оддвар. Так звучали слова, которые она, кажется, повторяла шёпотом сотни ночей: в белой комнате, под тихий гул лампы, чтобы не сойти с ума. Оддвар. Оддвар. Он приедет. Он обещал.

Она не знала, что именно он обещал и когда. Но в самом этом слове, «обещал», жили и жар, и холод, и что-то похожее на ожог. Тепло потому, что рядом с ним она впервые за… сколько? за годы? не хотела умирать. И ужас потому, что он не узнал её.

Он смотрел на неё как на пациентку. Как на чужую.

Она чуть не засмеялась. Конечно. Что ещё он мог увидеть? Скелет с остриженной душой, переживший бог знает что. Она сама себя не узнавала бы в зеркале.

Паром качнуло. Оддвар поднялся, поправил одеяло у неё на плечах. Его пальцы на мгновение задержались, и она вспомнила эти руки. Без всякой причины вспомнила: шершавые, тёплые, пахнущие смолой и табаком. Они касались её лица. Они что-то зашивали над бровью, осторожно, и шутили: «Не шевелись, а то получится улыбка не там».

Над бровью у неё действительно был шрам.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил он тихо.

— Сколько до десяти? — вырвалось у неё снова, и она сама удивилась.

— Мы уже вышли. Десять часов давно позади, ещё на причале.

Нет, подумала она. Не позади.

Эта мысль пришла сама, как голос из соседней комнаты: она ждала именно последнего парома. Однажды, много лет назад, она стояла на пирсе в ночной темноте, с маленьким чемоданом, и считала минуты. Ждала того, кто обещал приехать. Паром ушёл без неё. И без него.

Вот что значило «до десяти». Тело помнило расписание, хотя разум потерял всё остальное.

— Вы не должны меня бояться, — сказал Оддвар. Он, кажется, неправильно понял её молчание. — Я не причиню вам вреда. Я просто хочу, чтобы вы добрались до берега.

Она медленно подняла на него глаза. Ей хотелось сказать: «Я знаю. Это я тебя боюсь. Я боюсь, что ты сейчас вспомнишь». Но слов не было. Было лишь ощущение двух противоположных течений в груди, тёплого и ледяного, и они упрямо тянули её в одну точку.

Он отвернулся к иллюминатору. На стекле, в прозрачном пятне среди ледяных узоров, дрожал отражённый свет лампы. Он стоял спиной, сутулился, и вдруг она отчётливо увидела: ему тоже страшно. Он что-то нащупывает в себе в темноте, как человек, который ищет выключатель в доме, где давно не бывал.

Это была её первая надежда за долгое время. Маленькая, колючая, хрупкая, как первая льдинка у кромки воды.

Он вспомнит, подумала она. Он обязательно вспомнит. Только бы не слишком поздно.

И не слишком скоро.

Она снова закрыла глаза. Где-то за стеной, в машинном отделении, билось сердце парома, и ей показалось, что оно отсчитывает не секунды, а годы. Один. Два. Три. До семи.

Семь. Откуда у неё это число?

Она не успела удержать мысль. Усталость накрыла её тёплой волной, и последнее, что она услышала, был стук двери: Оддвар вышел на палубу, и в щель потянуло холодом. Он пошёл звонить, подумала она. Кому-то, кто знает больше, чем она.

И от этой мысли по спине пробежал озноб.