Палуба

Рация на пароме ловила хуже, чем в машине. Я вышел на узкую палубу под навесом, где ветер хотя бы не бил в лицо, прижался спиной к холодной переборке и вызвал Рагну пятый раз. На шестой раз она отозвалась.

— Слышу тебя через вату. Что у тебя?

— Мне нужно проверить кое-что. — Я прикрыл рацию ладонью, хотя на палубе никого не было. — У неё на запястье остался обрывок больничного браслета. Буквы «NGER H». Попробуй найти пансионаты, клиники, частные дома ухода выше по перевалу. Кого-нибудь, кто мог потерять пациентку сегодня.

— Это уже не вызов, Оддвар. Это расследование.

— Просто попробуй.

Помехи. Потом тихий, сосредоточенный звук: Рагна печатала. Я стоял, глядя на чёрную воду в метре от борта, и считал волны. Не смотреть на воду по ночам. Я нарушил собственное правило и даже не заметил когда.

— Нашла кое-что, но не то, что ты просишь, — сказала наконец Рагна. — Слушай. По сегодняшним заявлениям ничего. Тогда я расширила поиск: женщины, тридцать-сорок лет, тёмные волосы, пропавшие в наших краях за последние годы. Вылезла старая запись. — Она замолчала, и я услышал, как скрипнуло её кресло. — Лив Эйкен. Балестранд. Двадцать семь лет на тот момент, медсестра. Пропала в ноябре, семь лет назад, ночью. Нашли туфлю на пирсе. Тела не нашли. Через год суд признал её погибшей.

Я не сразу понял, что она замолчала. Я стоял и смотрел перед собой, на ледяную кромку у борта.

Эйкен.

Что-то мягко ударило изнутри, под рёбра, как будто кто-то постучал в стену с обратной стороны. Не мысль, не картинка. Просто фамилия, острая и знакомая, как собственный почерк на чужой бумаге. Я сказал «Эйкен» про себя ещё раз и почувствовал, как у меня заломило висок.

— Оддвар? Ты слышишь?

— Слышу.

— Я не говорю, что это она. Фотография в архиве нечёткая, газетная. Просто описание подходит. Ты что-нибудь…

— Нет, — сказал я слишком быстро. — Ничего. Фамилия не знакома.

Это была правда. Я не знал эту фамилию. Но тело знало, и тело не слушалось меня: у меня вспотели ладони, хотя мороз на палубе был такой, что дышать приходилось через шарф.

— Подожди, — сказала Рагна. — Я нашла ещё. Тогда, в ноябре, вызов на пирс приняли двое. Дежурным врачом был… — Она осеклась. — Господи. Это же ты.

Тишина. Только ветер, только скрежет льда о борт.

— Оддвар, ты был на том вызове. Это твоя подпись под протоколом.

— Я знаю, что это моя подпись, — сказал я. И понял, что знаю. Не умом: я не мог сейчас вызвать в памяти ни одного кадра с того пирса. Но подпись знал. Как знают шрам, о происхождении которого не спрашивают.

Рагна молчала долго. Рация шипела, как остывающий металл.

— Мы тогда ни разу об этом не говорили, — сказала она наконец. — Я думала, тебя это просто… я не лезла.

— Ты правильно делала.

— Нет, — вдруг резко сказала она. — Неправильно. Я двенадцать лет сижу в этом эфире и знаю, когда человек перестаёт быть собой. После того ноября ты перестал пить и перестал смеяться. Я решила, что так и надо. А теперь думаю: может, надо было спросить.

Я не знал, что ответить. В горле стоял ком.

— Проверь пансионаты, — сказал я. — Пожалуйста. И, Рагна. Пока никому ни слова.

— Кому я скажу? Тут ни души. — Она попыталась пошутить, и у неё не получилось. — Береги себя. И её тоже.

Она отключилась.

Я стоял, пока холод не стал невыносимым. Потом повернулся к двери в салон и увидел в стекле отражение: свою фигуру, жёлтый свет лампы за спиной, и ещё что-то. Силуэт в проёме на другом конце палубы.

Гуннар.

Он стоял у двери в рулевую рубку и смотрел на меня. Не знаю, сколько он там был. Достаточно, чтобы слышать. Когда наши взгляды встретились, он отвёл глаза, по-мальчишески, как провинившийся школьник, и шагнул обратно в рубку. Дверь за ним закрылась мягко, слишком мягко, будто он боялся её хлопнуть.

Я остался на палубе один, с рацией в кулаке и с фамилией, которая стучалась в виски.

Эйкен. Лив.

Лив.

Я произнёс это имя вслух и ничего не почувствовал. Ни узнавания, ни боли. Только чёрную дыру на месте, где должно было быть что-то огромное, как в горле, из которого вырвали зуб.

Я посмотрел на воду. Волны шли с запада, длинные, с жирными гривами пены. Где-то под ними лежал фьорд, глубокий и холодный, хранящий всё, что в него бросали. Я не смотрел на него семь лет. Я думал, что это привычка.

Теперь я понял, что это был страх.

Не страх воды. Страх того, что я там увижу.