Ты обещал

Капитана парома я знал больше двадцати лет. Гуннар Мюклебуст водил этот паром ещё тогда, когда я был студентом, подрабатывал санитаром и ездил на нём к бабке в Балестранд. Он был большим, седым, с бородой, в которой вечно застревали крошки от бутербродов, и умел так спокойно сказать «всё будет нормально», что даже штормовое предупреждение переставало казаться угрозой.

Сейчас он стоял на краю аппарели без шапки и махал мне обеими руками, как человек, который выгоняет из курятника лису.

— Давай, Оддвар! Давай, давай! Ещё немного! Матрос, не поднимай, подожди!

Я вкатился на борт со скоростью, которая в обычное время стоила бы мне лицензии. Колёса грохнули по стальному настилу, машина дёрнулась и встала. За спиной с лязгом поползла вверх аппарель. Я заглушил мотор и несколько секунд сидел, уткнувшись лбом в руль, слушая, как бешено стучит сердце.

Успел. Двенадцать минут запаса, не больше. Ещё немного, и пришлось бы ночевать в машине на причале, с женщиной, которая уходила в гипотермию, и без единого шанса куда-нибудь добраться.

— Ты с ума сошёл, — сказал Гуннар, когда я открыл дверцу. Он тяжело дышал. — Рагна сказала, что у тебя завал. Я думал, ты сразу повернёшь назад.

— У меня пациентка. Нужно тёплое место. Есть свободный салон?

— Верхний. Там обогреватель, скамьи. — Он кивнул на лестницу. — Эмиль поможет. Эмиль!

Из тени вынырнул парень лет девятнадцати, худой, веснушчатый, в слишком большой для него оранжевой куртке. Мы с ним выдвинули носилки, вдвоём подняли на лестницу и осторожно двинулись к пассажирскому салону. Она лежала не шевелясь, с закрытыми глазами. Только веки чуть вздрагивали, когда нас качало.

Салон оказался маленьким, душным и пустым. Два ряда обитых дерматином скамей, окна, заросшие ледяными узорами, термос на столике, забытая кем-то газета. Обогреватель гудел в углу. Я положил женщину на длинную скамью у стены, подсунул под голову свёрнутый плед и проверил пульс. Шестьдесят. Давление, температура. Всё лучше, чем полчаса назад.

— Спасибо, Эмиль. Принеси, пожалуйста, горячей воды, если есть.

Парень кивнул и убежал. А потом в дверях появился Гуннар.

Он вошёл и остановился. Я видел его в профиль: большая голова, тяжёлый подбородок, седая щетина. Он смотрел на женщину на скамье, и лицо его менялось медленно, как лёд, в котором появляется трещина. Сначала удивление. Потом что-то другое, чего я не смог прочесть. Потом он будто сам себе приказал убрать это с лица и убрал. Всё это заняло, наверное, секунды три.

— Кто она? — спросил он глухо.

— Не знаю. Нашёл у Согнефьелля, без документов. Не говорит. Ты не видел её раньше?

— Нет. — Он ответил слишком быстро. — Откуда мне. Я тут, на воде. — Он потёр бороду. — Бедная девочка. В такую погоду.

Я хотел спросить, почему он решил, что она девочка. Ей было за тридцать. Но тут двигатели рявкнули, пол под ногами дрогнул, и Гуннар торопливо отступил к двери.

— Отходим. Я на мостик. Если что понадобится, зови. Связь у нас ненадёжная, но Эмиль на палубе.

Он ушёл. Я остался, чувствуя в груди тупую неловкость, как после неудачной шутки. Гуннар лгал, и лгал плохо, как лгут люди, которые к этому не привыкли. Но зачем?

Паром отвалил от причала с долгим скрежетом. Стекла запотели, и сквозь прозрачную полоску в узоре я увидел, как огни Вангснеса уходят в метель. Сначала они стали жёлтыми пятнами, потом искрами, потом исчезли. Остались только чёрная вода, снег и качка.

Я присел рядом со скамьёй, взял её запястье и стал считать пульс.

— Всё хорошо, — сказал я. — Мы плывём. Через сорок минут будем на месте. Там вас осмотрит врач, а я останусь с вами, пока не станет ясно, кто вы и что с вами произошло.

Её пальцы шевельнулись у меня в ладони. Я поднял глаза.

Она смотрела на меня.

Теперь, при ровном свете лампы, без метели и боли, её взгляд оказался совсем другим. Ясным. Трезвым. В нём не было ни паники, ни растерянности. Только осторожность. Так смотрят на хрупкую вещь, которую боятся уронить.

— Вы очнулись, — сказал я. — Это хорошо. Не пытайтесь вставать. Вы понимаете, где вы?

Она облизнула потрескавшиеся губы. Я подал ей воды из термоса, она сделала глоток, закашлялась, но выпила. Потом очень медленно, с трудом, как будто слова были тяжёлыми камнями, выговорила:

— Оддвар.

Я замер.

— Откуда вы знаете… — начал я и осёкся. Нашивка. Она читала нашивку. Конечно. Это ничего не значит.

Но она произнесла моё имя не так, как читают с бейджа. Она произнесла его, как произносят имя, которое долго не позволяли себе говорить вслух. С мягким «д» и чуть затянутым «а». С лёгкой, почти нежной хрипотцой.

— Да, — сказал я. — Я Оддвар. Я врач. Вы в безопасности.

— Я знаю, — тихо сказала она.

Мне не понравилось, как это прозвучало.

За окном загрохотала волна, паром накренился, и судно заскрипело всеми своими старыми шпангоутами. Лампа качнулась на проводе. Женщина не отвела взгляда. Теперь она смотрела не на лицо, а прямо в глаза, и мне захотелось отвернуться, хотя я не знал почему.

— Вы помните, как вас зовут? — спросил я как можно ровнее.

Она медленно покачала головой.

— Откуда вы пришли? Что с вами случилось?

— Не помню.

— Но вы знаете моё имя. И знали про паром. Вы спрашивали про десять часов.

Её губы дрогнули. На секунду мне показалось, что она улыбнулась, но улыбка вышла такой горькой, что я пожалел о своём вопросе.

— Нет, — сказала она. — Я не помню, кто я. Но тебя я помню.

— Мы встречались?

Она не ответила. Только пальцы, лежавшие в моей ладони, чуть сжались.

Мне вдруг стало трудно дышать. В салоне пахло перегретой пылью, мокрой шерстью и немного кофе. Вода плескалась о борт. Где-то далеко, в машинном отделении, глухо ухал двигатель, и каждый удар отдавался у меня в рёбрах.

— Я бы запомнил, — сказал я, и мой голос прозвучал чужим. — Я бы запомнил вас.

— Нет, — сказала она. — Не запомнил бы.

Она чуть приподняла голову, и тёмные влажные волосы упали на плед. Взгляд её стал тяжёлым, ровным, без упрёка и без надежды, как у человека, сообщающего давно известный факт.

— Ты обещал приехать тогда.

В салоне стало очень тихо. Даже качка как будто прекратилась.

Я ничего не ответил. Не смог. Руки у меня онемели до самых плеч, словно я снова копал снег, и сквозь это онемение, как сквозь воду, пробивалась одна-единственная мысль, ясная и безжалостная:

я не знаю, о чём она говорит.

А потом вторая: нет, знаешь.