Глава 9. Рассказ старухи

Дом Вейры оказался тесной каморкой над рыбной коптильней, пропахшей дымом настолько плотно, что запах, казалось, въелся в самые стены. Старуха усадила гостей на низкие лавки вокруг единственного стола, зажгла масляную лампу — не для себя, а, как она сухо заметила, "для тех из вас, кто ещё нуждается в глазах, чтобы видеть", — и долго молчала, прежде чем начать.

— Когда-то, — сказала она наконец, — задолго до того, как три королевства вообще стали называть себя королевствами, вдоль этого побережья жили те, кого называли поющими. Не так уж много — не на каждой деревне, не в каждом поколении, — но достаточно, чтобы каждый капитан знал: если на борту есть поющий, шторм обойдёт корабль стороной, а мель предупредит о себе задолго до того, как киль коснётся песка.

— Как это работало? — спросила Мира, подавшись вперёд.

— Никто толком не знает как, девочка, даже мы сами, кто был рождён с этим даром. Просто море… слушает. Не как слушает человек — ушами, разумом. Оно слушает так, как слушает вся вода мира разом, всякий раз, когда падает капля дождя, всякий раз, когда бьётся волна о берег. А поющие — это те немногие, чей голос море отличает от миллиона прочих звуков. Кто-то называл это благословением. Кто-то — проклятием. Я, по правде говоря, за долгую жизнь так и не решила, кто из них был прав.

Она отпила из глиняной кружки что-то дымящееся и продолжила, и в её скрипучем голосе Мира впервые различила не только осторожность, но и застарелую, глубоко похороненную боль.

— Так продолжалось поколениями, пока около полувека назад Корона не решила, что сила, которую нельзя подчинить себе полностью, слишком опасна, чтобы существовать бесконтрольно. Тогда и родилась Инквизиция — сперва как небольшой орден при дворе, задачей которого было "изучать и направлять" дар поющих. Направлять оказалось эвфемизмом для куда менее приятного слова.

— Резня, — тихо сказал Хассо, и старуха кивнула.

— Резня, — повторила она с горечью. — Хотя в королевских хрониках, если ты когда-нибудь их читала, девочка, это время называется куда мягче. "Эпоха Прояснения". Как будто убийство людей за то, кем они родились, — это что-то вроде рассвета после долгой ночи. У победителей всегда находятся красивые слова для некрасивых дел.

— Резня, растянутая на годы, чтобы никто не назвал её резнёй вслух. Одних объявляли еретиками и сжигали при большом скоплении народа, чтобы посеять страх. Других забирали "на службу Короне" и больше никто их не видел. Третьи, самые осторожные, просто перестали петь — навсегда, до самой смерти пряча от собственных детей то, кем они были рождены, из страха, что дар передастся дальше и погубит уже их потомство. — Вейра невесело усмехнулась. — Я оказалась из третьих. Спрятала голос так глубоко, что сама почти поверила, будто его никогда не было. А потом состарилась, ослепла и поняла, что бояться больше почти нечего — что мне терять, кроме нескольких последних лет жизни?

— Вы можете научить меня? — спросила Мира. — Как это работает, как этим управлять?

— Я могу рассказать тебе то немногое, что помню, но учить — нет, девочка. Я никогда не была особенно сильна в этом даре, даже в молодости. А ты… — Вейра снова протянула руку, будто хотела ещё раз коснуться её ладони, но передумала на полпути. — То, что я почувствовала на рынке, куда сильнее всего, что я знала за всю свою жизнь. Такой силы, как в тебе, я не встречала ни разу. Это и пугает меня, и даёт надежду одновременно.

— Надежду на что?

— На то, что Буря наконец вспомнила, каково это — быть услышанной по-настоящему. — Вейра понизила голос почти до шёпота, и лампа на столе, будто откликаясь на эти слова, на мгновение притухла, хотя ни малейшего сквозняка в каморке не ощущалось. — Знаки на воде, девочка. "Она вернулась" — это не про тебя лично, пойми меня правильно. Это про саму Бурю. Про то, что за морем стоит нечто древнее и разумное, что веками молчало, потому что поющих, способных его услышать, оставалось всё меньше и меньше. А теперь оно снова заговорило — и это значит, что оно снова кого-то ищет.

— Чего оно хочет?

— Вот этого я не знаю точно. Но помню одно старое предание, которое рассказывала мне моя собственная бабка: Буря не забыла того, что у неё когда-то отняли. Она терпелива — терпеливее любого короля, терпеливее самой Инквизиции. Но рано или поздно она потребует уплаты за то, что было украдено у моря поколения назад. И боюсь, девочка, что раз она заговорила именно с тобой, платить придётся именно тебе. Так или иначе.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием фитиля лампы. Мира сидела неподвижно, пытаясь осмыслить услышанное, а Хассо рядом с ней помрачнел ещё сильнее обычного, будто половина его собственных детских воспоминаний о пещере на южном берегу вдруг обрела куда более зловещий смысл.

— Куда нам плыть дальше? — спросил он наконец. — Вы знаете, где искать ответы?

Вейра ненадолго задумалась, и Мире показалось, что старуха взвешивает не столько то, что она знает, сколько то, сколько из известного можно доверить чужакам, пусть и с такой историей за плечами.

— На запад, — сказала она наконец. — К Скалистому Проливу. Там, среди рифов, есть места, которые Буря помнит лучше, чем помнит их любой из живущих людей. Это не полный ответ, я знаю. Но это единственная дорога, которую я могу вам указать с чистой совестью. Остальное вам придётся узнавать самим — и, боюсь, куда быстрее, чем вам бы хотелось.

— Ещё один вопрос, — сказал Хассо, прежде чем они поднялись, чтобы уходить. — Инквизиторский корабль уже гонится за нами. Инквизитор по имени Ренхарт. Вы слышали о нём?

Лицо Вейры, до этого измождённое, но спокойное, на мгновение исказилось чем-то похожим на настоящий, застарелый ужас.

— Слышала, — сказала она тихо. — Не лично, но слышала достаточно, чтобы имя запомнить. Говорят, он не из тех инквизиторов, что действуют мечом и огнём с самого начала. Он терпелив. Изучает, собирает сведения, ждёт нужного момента — и только потом бьёт наверняка, так, чтобы жертва не успела даже понять, что попалась в ловушку задолго до того, как та захлопнулась. Если он уже вышел на ваш след, девочка, — она снова повернулась туда, где, судя по всему, безошибочно чувствовала присутствие Миры, — то у вас куда меньше времени, чем вы думаете. Бегите на запад, к Проливу, как я сказала. И бегите быстро.

Когда они наконец вышли из тесной каморки обратно в шум портовых улиц, небо над Керавеном уже темнело, окрашиваясь в те же беспокойные, тревожные тона, что Мира видела над морем в ночь первого шторма. Она невольно поймала себя на мысли, что даже здесь, на твёрдой земле, вдали от воды, она чувствует на себе всё то же терпеливое, неотступное внимание — будто Буря, о которой рассказала слепая старуха, теперь смотрела на неё отовсюду сразу, ожидая единственного вопроса: готова ли она наконец заплатить свой долг.