Глава 8. Признание не то

Разговор с Мортеном состоялся на следующий день, и Эва не стала откладывать его до вечера — слишком много вопросов накопилось, слишком многое в его поведении последних недель начинало складываться, при желании, в подозрительную картину.

Она нашла его на носу судна, где он в одиночестве изучал потрёпанную папку с ксерокопиями, явно привезённую с собой ещё до отплытия и до сих пор ни разу не показанную остальным членам команды.

— Мортен, нам нужно поговорить, — сказала она, садясь рядом без приглашения.

Он поднял на неё взгляд, и что-то в его лице — не страх, но настороженность — подтвердило то, что она уже начинала подозревать: у него действительно было что скрывать.

— Полагаю, речь о вчерашнем обыске, — сказал он, закрывая папку.

— Речь о том, что ты в последнее время держишься от команды дальше обычного. И о том, что у тебя, судя по всему, есть материалы, которыми ты не спешишь ни с кем делиться.

Мортен долго молчал, глядя на закрытую папку у себя в руках, а затем, будто приняв решение, тяжело выдохнул и протянул её Эве.

— Открой, — сказал он. — Только пойми меня правильно, прежде чем делать выводы.

Внутри оказались ксерокопии страниц из архивных документов — записи испанской колониальной администрации, каталоги церковного имущества, письма, упоминавшие грузы, вывезенные из захваченных инкских храмов и позже переплавленные или перечеканенные в монету, чтобы скрыть их происхождение. Некоторые страницы были помечены пометками Мортена на полях, обведённые даты, подчёркнутые названия — всё указывало на месяцы, если не годы кропотливого исследования, проведённого задолго до того, как он присоединился к экспедиции Эвы.

— Я консультировался с независимым историком, специализирующимся на колониальном ограблении храмов, — сказал Мортен, пока Эва листала страницы. — Тайно, потому что боялся, что, если расскажу тебе раньше, чем у меня будут доказательства, ты сочтёшь меня одержимым или, того хуже, решишь, что я пытаюсь подорвать экспедицию.

— Расскажешь мне что именно?

— Что часть груза «Санта-Клары», — сказал он, — по некоторым признакам в судовом журнале, который мы нашли, и по описанию маршрута в архивных документах, о которых я тебе не рассказывал, может быть не просто инкским золотом, реквизированным короной в качестве законной добычи. Часть его может быть переплавленными церковными реликвиями — предметами культа, украденными не только у инков, но позже и у самой католической церкви колоний, теми, чьё происхождение испанская администрация намеренно скрывала, перечеканивая их в обычные слитки и монеты, чтобы избежать церковного расследования.

Эва замерла, глядя на одну из ксерокопий — письмо колониального чиновника, упоминавшее «груз спорного происхождения, надлежащим образом переплавленный для устранения вопросов о законном владении».

— Если это так, — медленно проговорила она, — то мы поднимаем не просто трофей короны. Мы поднимаем краденые религиозные реликвии, замаскированные под обычное золото.

— Именно поэтому я никому не говорил, — сказал Мортен. — Потому что если это подтвердится, у нас появится четвёртый претендент на груз, куда более неудобный, чем три правительства архипелага, — сама церковь, а вместе с ней и вопрос о том, имеем ли мы вообще моральное право продавать эту находку как обычное золото, вне зависимости от того, кто на неё претендует юридически.

Эва долго молчала, переваривая услышанное, а затем задала вопрос, который в действительности волновал её больше исторической достоверности находки.

— Ты консультировался с историком через спутниковую связь?

— Через зашифрованную электронную почту, — сказал Мортен. — Раз в несколько дней, когда появлялся устойчивый сигнал. Почему это важно?

— Потому что кто-то на этом судне общается с посторонними достаточно регулярно, чтобы вызвать серьёзные подозрения, — сказала Эва, — и мне нужно было убедиться, что это не ты.

Мортен посмотрел на неё с удивлением, которое быстро сменилось пониманием.

— Ты думала, что я передаю координаты Хейлу?

— Я думала, что это возможно, — честно ответила она. — Извини, что не сказала прямо.

— Не извиняйся, — сказал он, впрочем, с явным облегчением в голосе от того, что подозрение, тяготившее его последние дни так же, как её саму, наконец было произнесено вслух и снято. — На твоём месте я бы тоже подозревал каждого, у кого больше секретов, чем положено. Просто мой секрет оказался не тем, которого ты боялась.

Она кивнула, забирая папку обратно и возвращая её ему.

— Сохрани эти документы. Если окажется, что ты прав насчёт происхождения груза, нам придётся принимать решения, которые сейчас кажутся немыслимыми. Но прямо сейчас у нас более срочная проблема: если это не ты, то кто?

Мортен покачал головой, убирая папку обратно в непромокаемый чехол.

— Я не знаю. Но кем бы он ни был, вчерашний обыск показал, что у него достаточно доверия к остальным, чтобы никто не заподозрил его раньше меня — человека, который на этом судне и так казался самым скрытным.

Слова эти, сказанные без всякого злого умысла, засели в голове Эвы глубже, чем ей хотелось бы признавать, потому что где-то на краю сознания она уже понимала: если подозрение справедливо перешло с самого замкнутого члена команды, значит, искать нужно среди тех, кто, наоборот, казался наиболее открытым и надёжным — а таких на «Кестреле» оставалось не так уж много.

Она рассказала о разговоре с Мортеном Рафаэлю тем же вечером, наедине, не столько потому, что нуждалась в его совете, сколько потому, что нуждалась в человеке, с которым можно было говорить откровенно, не опасаясь, что каждое слово будет использовано против неё же.

— Значит, не Мортен, — сказал Рафаэль, выслушав её. — Ты выглядишь так, будто это не принесло облегчения.

— Потому что теперь список подозреваемых короче, — сказала она, — и мне не нравится, кто в нём остался.

Рафаэль внимательно посмотрел на неё, и, судя по тому, как медленно он кивнул, он пришёл к тому же выводу задолго до неё — возможно, ещё в ту ночь, когда сообщил ей о репутации Хейла и предупредил, что у людей вроде него всегда есть план номер два.

— Ты думаешь о Саскии, — сказал он не как вопрос, а как констатацию.

— Я не хочу так думать, — призналась Эва. — Она с самого начала честно предупреждала нас обо всех рисках, обо всех дырах в бюджете, обо всём, что могло пойти не так. Человек, который лжёт, обычно не так усердно рассказывает всем вокруг, насколько всё плохо.

— Или, — тихо возразил Рафаэль, — человек, который знает, что рано или поздно правда всплывёт, предпочитает выглядеть максимально честным во всём остальном, чтобы никто не заподозрил единственную ложь, которая имеет значение.

Эва не нашлась, что ответить на это сразу, и некоторое время они оба молча смотрели на тёмную воду за бортом, каждый по-своему взвешивая, чего стоит подозрение без единого твёрдого доказательства.

— Что, если мы ошибаемся? — сказала она наконец. — Что, если это действительно просто банковские дела, звонки родственникам, что угодно из десятка безобидных объяснений? Обвинить человека в предательстве и оказаться неправыми — это не та ошибка, после которой команда снова начнёт друг другу доверять.

— Поэтому мы не обвиняем, — сказал Рафаэль. — Пока. Мы наблюдаем, собираем то, что можно собрать, не превращая подозрение в травлю, и действуем только тогда, когда у нас будет нечто более весомое, чем твоё, пусть и небезосновательное, чутьё.

— А если весомое доказательство появится слишком поздно?

Он не ответил сразу, глядя туда, где на горизонте едва угадывался силуэт судна Хейла, — постоянное, терпеливое напоминание о том, что у их противника, в отличие от команды «Кестрела», не было никаких сомнений насчёт того, чего он ждёт и от кого.