Глава 6. Первый шторм

Ветер переменился на третью ночь после встречи с инквизиторским кораблём — внезапно, без предупреждения, будто кто-то щёлкнул пальцами где-то очень далеко и очень глубоко. Мира спала в гамаке, вымотанная долгим днём на снастях, и проснулась от того, что весь корабль вдруг накренился так резко, что она чуть не вывалилась наружу.

На палубе царил хаос. Небо, ещё час назад безоблачное, теперь клубилось иссиня-чёрными тучами, которые, казалось, росли прямо на глазах, будто кто-то невидимый выливал в них чернила ведро за ведром. Ветер выл в снастях с такой яростью, что заглушал крики матросов, а волны — Мира никогда прежде не видела таких волн — вставали стенами выше грот-мачты, прежде чем обрушиться на палубу ледяной, оглушающей массой воды.

— Все по местам! — рёв капитана Дарнвейла едва пробивался сквозь шум бури. — Рифить паруса, живо! Гретта, держи штурвал!

Мира вцепилась в ближайший канат, стараясь хоть чем-то помочь, хотя от качки и грохота у неё кружилась голова так сильно, что она едва могла разобрать, где верх, а где низ. Рядом с ней Тобб отчаянно тянул мокрый от солёных брызг трос, стиснув зубы так, что казалось, вот-вот их раскрошит.

— Это неправильный шторм! — крикнул он ей в ухо, перекрикивая ветер. — Смотри на облака!

Мира посмотрела — и поняла, о чём он. Тучи не просто клубились случайным образом, гонимые ветром. Они двигались, будто у бури было направление, будто у неё была цель, и этой целью с пугающей очевидностью был именно их корабль. Сколько бы капитан ни менял курс — а он менял его отчаянно, раз за разом, пытаясь уйти в сторону, — центр шторма неизменно оказывался прямо над "Серой Течением", будто был к ней привязан невидимой верёвкой.

— Мира! — Капитан пробился к ней сквозь мечущуюся по палубе команду, промокший насквозь, с каплями воды, стекающими по бороде. — Ты пела? Хоть что-нибудь? Хоть ноту?

— Нет! Клянусь, нет! — прокричала она в ответ, и в этом крике смешались обида и настоящий, леденящий ужас: если шторм пришёл не из-за её пения, значит, он пришёл из-за чего-то другого. Из-за неё самой — просто из-за того, кем она была, вне зависимости от того, пела она или молчала.

Молния расколола небо совсем рядом с мачтой, на мгновение выбелив всю палубу до синевы, и в этом коротком, ослепительном свете Мира увидела лица своей команды — не отвагу бывалых моряков, а неприкрытый, животный страх людей, которые давно не верили, что шторм этот обычный.

— Она его позвала! — раздался чей-то голос сквозь грохот, и Мира не сразу поняла, что кричит Кресс, вцепившийся в леер побелевшими от напряжения пальцами. — Это она во всём виновата! С той самой ночи!

— Заткнись и работай! — рявкнула на него Гретта, но было поздно — страх, копившийся в команде всю неделю, прорвался наружу вместе с бурей, и теперь несколько человек одновременно бросали в сторону Миры взгляды, полные не просто подозрения, а самой настоящей, отчаянной ненависти людей, уверенных, что смотрят в лицо собственной гибели.

Ей вспомнились слова Гретты, сказанные перед визитом инквизитора — молчи, не оправдывайся, — но сейчас, посреди рёва бури, молчание казалось невозможной роскошью.

— Я ничего не делала! — крикнула она снова, обращаясь уже не столько к Крессу, сколько ко всей палубе разом, к каждому испуганному лицу, повёрнутому в её сторону. — Клянусь, я не пела, я спала, когда началось!

Её слова потонули в очередном раскате грома, и на мгновение Мире показалось, что вся её честность, всё её отчаяние просто рассыпались в шуме бури, не долетев ни до чьих ушей. А потом огромная волна ударила в борт с такой силой, что часть команды повалилась на мокрые доски, и в этом хаосе Мира почувствовала, как чья-то рука схватила её за плечо и рванула — не для того, чтобы помочь удержаться на ногах. Она обернулась и увидела перекошенное лицо Кресса, который тащил её к борту с явным намерением, о котором Мире даже думать не хотелось.

— Отпусти! — закричала она, вырываясь.

— Кресс! — Голос капитана прогремел громче самого грома, и в следующую секунду он оказался рядом, оттолкнув матроса от Миры с такой силой, что тот отлетел на мокрые доски. — Ещё раз тронешь её — высажу тебя посреди океана без шлюпки, и плевать мне, что скажет твой брат. Ты меня понял?

Кресс, тяжело дыша, замер, глядя на капитана снизу вверх, и в его глазах страх перед бурей на мгновение уступил место страху перед человеком, который стоял между ним и девчонкой, будто вопрос жизни и смерти решался прямо здесь, посреди беснующегося океана.

Шторм бушевал ещё два часа — два часа, которые Мире показались вечностью, наполненной криками, скрипом рвущихся снастей и ледяной водой, снова и снова окатывающей палубу. А потом, так же внезапно, как начался, он утих. Тучи разошлись, обнажив звёздное небо, будто ничего и не было, и только разбитый такелаж, сорванный кусок паруса и общая измождённость команды напоминали, что последние два часа были явью, а не общим кошмаром.

Мира стояла у борта, дрожа — то ли от холода, то ли от того, что произошло с Крессом, — и смотрела, как затихает море, снова становясь просто морем: тёмным, спокойным, равнодушным на первый взгляд. Но теперь она знала, что равнодушие это обманчиво. Где-то там, в глубине, было что-то, что помнило о ней, следило за ней, и — что пугало сильнее всего — этому "что-то" было совершенно не важно, пела она или молчала.

Капитан Дарнвейл подошёл и встал рядом, глядя на ту же самую воду.

— Это был не обычный шторм, — сказала Мира тихо, не столько спрашивая, сколько утверждая.

— Нет, — согласился он. — Такой шторм я видел только раз в жизни. Двадцать лет назад. — Он помолчал, и Мира впервые услышала в его голосе не столько страх, сколько что-то похожее на смирение человека, который слишком долго убегал от неизбежного. — Кажется, девочка, оно наконец нашло тебя по-настоящему. И теперь вопрос не в том, спрячемся мы от него или нет. Вопрос в том, что оно захочет получить взамен.

Наутро команда собирала обломки такелажа в тяжёлом, придавленном молчании. Кресс держался особняком, ни с кем не разговаривая, и на все взгляды в его сторону отвечал угрюмым выражением человека, который знает, что был неправ, но ещё не готов в этом признаться вслух. Его брат Дольф, напротив, весь день не отходил от Миры дальше нескольких шагов, будто пытался таким образом извиниться за то, чего сам не сделал.

— Он не со зла, — сказал Дольф в какой-то момент, орудуя иглой над порванным парусом рядом с Мирой. — Просто напуган. Мы всей семьёй потеряли дядю в шторм у Скалистого Пролива, много лет назад. С тех пор Кресс бурю на дух не переносит — а уж такую, как вчера…

— Это не оправдание, чтобы тащить меня к борту.

— Не оправдание, — согласился Дольф без колебаний. — Просто объяснение. Он попросит прощения, когда отойдёт. Может, не словами — Кресс не из тех, кто просит прощения словами, — но как-нибудь.

Хассо в тот день долго стоял на носу, вглядываясь в горизонт, а к вечеру подошёл к капитану с выражением человека, принявшего трудное решение.

— Капитан, это не был обычный шторм, вы правы. Но я вам скажу кое-что ещё: такие бури, если верить старым рассказам, всегда идут перед чем-то. Не после. Перед. Море не наказывает — оно предупреждает. Как будто хочет, чтобы мы поторопились, прежде чем случится что-то похуже.

— Поторопились куда? — спросил Дарнвейл, хотя, судя по его лицу, уже знал ответ.

— В Керавен, капитан. Туда, где я смогу наконец рассказать вам всё, что помню про ту пещеру. И, боюсь, чем скорее, тем лучше.

Ветер к вечеру стих окончательно, и "Серая Течение", потрёпанная, но целая, продолжила путь на юг — к порту, где, как надеялась Мира, наконец начнут находиться ответы вместо новых, всё более пугающих вопросов.