Глава 13. Голос из глубины

После Скалистого Пролива Мира спала плохо — не из страха перед новым штормом, а из-за снов, которые больше не казались просто снами. Каждую ночь, стоило ей закрыть глаза, она оказывалась под водой, но не тонула — просто плыла, вернее, её несло куда-то вниз и вниз, сквозь толщу тёмной, тёплой воды, пока свет с поверхности не гас окончательно.

На пятую ночь после рифов сон изменился.

Она снова опускалась в темноту, но на этот раз темнота ответила. Не словами сразу — сначала звуком, глубоким, низким гулом, будто где-то под ней вибрировала сама земля, свёрнутая в спираль на самом дне мира. Гул нарастал, обретал форму, и наконец Мира различила в нём голос — не человеческий, но и не совсем чуждый, что-то среднее между шёпотом ветра в снастях и рокотом далёкого прибоя, сложенное во что-то, что можно было понять.

"Мира."

Она проснулась резко, села в гамаке так стремительно, что чуть не вывалилась наружу, сердце колотилось где-то в горле. В кубрике было тихо — все спали, лишь мерно поскрипывал корабль на невысокой волне. Но звук — тот самый низкий, рокочущий голос — всё ещё стоял у неё в ушах, будто и не был сном вовсе.

Утром она рассказала о сне только Тоббу — не из недоверия к остальным, а из смутного чувства, что чем больше людей узнают, тем более реальным и пугающим станет то, что и без того уже пугало её достаточно.

— Оно назвало тебя по имени? — переспросил Тобб, широко распахнув глаза за завтраком, забыв даже про свою миску каши.

— Да. Хотя я никому его не называла с тех пор, как поднялась на борт, кроме капитана и Гретты при найме.

— Может, море и не нуждается в том, чтобы ему называли имена, — задумчиво сказал Тобб. — Может, оно просто знает. Как знает, где мель, а где глубина.

От этой мысли Мире стало ещё тревожнее, хотя простодушная логика юнги, как ни странно, и приносила ей некоторое, пусть и хрупкое, утешение — если Буря знала её так глубоко, возможно, дело было не в злом умысле, а просто в том, какой невообразимо древней и всеведущей силой она являлась.

На следующую ночь она попыталась не спать вовсе, сидя на палубе под тонким одеялом, глядя на тёмную воду за бортом. Но усталость взяла своё где-то ближе к рассвету, и сон снова утянул её вниз, в ту же глубину, к тому же голосу.

На этот раз он звучал яснее.

"Мира. Ты слышишь меня давно. Почему молчишь?"

— Кто ты? — спросила она во сне, и собственный голос показался ей странно тихим на фоне всей той толщи воды, что давила вокруг.

"Я то, что было прежде королевств. То, что помнит имена, которые люди забыли из страха. Ты называешь меня Бурей, потому что не знаешь другого слова."

— Чего ты хочешь от меня?

Молчание, тянувшееся так долго, что Мира уже решила — сон вот-вот закончится сам собой. А потом голос ответил, и в нём Мире почудилась не угроза, а нечто похожее на застарелую, невыразимую словами скорбь.

"Вернуть украденное. Ваши предки отняли у меня голоса, которыми я говорило с миром. Одного за другим, поколение за поколением, пока почти не осталось никого, кто мог бы меня услышать. Ты — последняя из многих. И ты в долгу передо мной, хочешь того или нет."

— Я ничего у тебя не крала!

"Долг переходит не по вине, а по крови и по дару. Ты несёшь его, потому что несёшь голос. Это не наказание, дитя. Это просто то, что есть."

Мира проснулась в холодном поту незадолго до рассвета и следующие несколько часов провела, глядя в потолок кубрика и пытаясь понять, стоит ли рассказывать об этом кому-либо вообще. В конце концов она нашла капитана на полуюте, где он, как обычно в эти дни, изучал карту побережья с мрачным, сосредоточенным лицом человека, пытающегося предугадать следующий удар судьбы прежде, чем тот случится.

— Мне снится Буря, — сказала она без предисловий. — Не сон в обычном смысле. Она говорит со мной. Спрашивает, почему я молчу. Требует вернуть то, что у неё украли.

Капитан Дарнвейл долго молчал, не отрывая взгляда от карты, хотя было ясно, что мысли его сейчас далеко не в линиях побережья.

— Вейра говорила о долге, — сказал он наконец. — Я надеялся, это просто старая легенда, метафора, что-то, что можно истолковать не буквально. Но, кажется, здесь всё буквально, шаг за шагом.

— Она назвала меня "последней из многих". Что, если это правда? Что, если больше нет поющих вообще, кроме меня?

— Тогда, — медленно произнёс капитан, — весь этот долг, копившийся поколениями, лёг на плечи одной четырнадцатилетней девочки, которая ещё неделю назад мыла полы в приюте и не знала, что море вообще существует, кроме как в рассказах путешественников. — Он покачал головой с горькой усмешкой. — Мир редко бывает справедлив, Мира. Но такая несправедливость даже для него кажется чрезмерной.

Той же ночью, снова уснув на палубе вопреки собственному решению не спать, Мира в последний раз перед прибытием к Устью Ветров услышала голос из глубины — на этот раз короче, но яснее прежнего, будто Буря, поняв, что была услышана, решила поберечь силы для следующего раза.

"Дитя. Ты приближаешься к месту, где меня заковали в цепи. Найди то, что там спрятано. И тогда, быть может, мы оба наконец узнаем, чего стоит твой долг на самом деле."

Мира проснулась незадолго до рассвета, промёрзшая до костей от ночного воздуха, и долго сидела неподвижно, вслушиваясь в тишину просыпающегося корабля. Слово "заковали" не выходило у неё из головы — не убили, не уничтожили, а именно заковали, будто Буря всё это время оставалась не мёртвой, а пленённой, безмолвной свидетельницей полувека собственного молчания. Эта мысль пугала её сильнее любой угрозы: пленник, освобождённый после стольких лет заточения, редко бывает благодарным и покладистым — куда чаще он бывает голоден до всего, чего был лишён.