Глава 12. Двойная игра

План, который начал складываться тем же вечером, требовал от Саскии больше, чем простого молчания или пассивного наблюдения, — он требовал, чтобы она вновь стала активным участником переговоров с Хейлом, только на этот раз действуя не из страха перед собственными кредиторами, а по прямому указанию команды, которую до этого пыталась подстраховаться предать.

— Условие одно, — сказала Эва, когда детали плана были обговорены. — Каждое сообщение, которое ты отправляешь Хейлу, ты составляешь при нас. Каждый его ответ мы читаем вместе с тобой, сразу же, без задержек. Больше никакой приватной переписки, никаких решений в одиночку.

Саския согласилась без возражений — то ли из искреннего раскаяния, то ли из понимания, что это единственный способ сохранить хоть какое-то место в команде, а не быть высаженной на первом попавшемся берегу без гроша и без защиты от собственных кредиторов, — и в последующие дни превратилась в инструмент дезинформации, работающий под пристальным наблюдением тех, кого ещё недавно пыталась подстраховаться предать.

Идея, предложенная Мортеном и доработанная Рафаэлем, была проста по замыслу и рискованна по исполнению: вместо того чтобы просто прекратить всякую связь с Хейлом, что немедленно насторожило бы его и заставило искать другие источники информации, команда решила использовать Саскию как канал направленной лжи. Через неё Хейлу передали бы координаты ложного места последнего, самого крупного подъёма золота — не туда, где на самом деле планировалась финальная операция, а в точку в нескольких милях в стороне, достаточно правдоподобную, чтобы не вызвать немедленных подозрений, но бесполезную для перехвата настоящего груза.

— Он не поверит одному сообщению без подтверждения, — предупредила Саския, знавшая манеру Хейла вести переговоры лучше, чем кто-либо из присутствующих. — Мне нужно будет выстроить историю постепенно, за несколько дней, с деталями, которые будут выглядеть как случайно оброненная информация, а не как намеренная утечка.

— Тогда выстраивай, — сказал Рафаэль. — У тебя есть время до решающей ночи, чтобы сделать это убедительно.

Следующие несколько дней превратились в тщательно срежиссированный спектакль, разыгрываемый одновременно на двух уровнях: команда продолжала настоящую подготовку к финальному подъёму золота, держа реальные детали плана в максимально узком кругу, а Саския, под наблюдением то Эвы, то Рафаэля, отправляла Хейлу серию тщательно составленных сообщений, каждое из которых на первый взгляд выглядело обычной перепиской осведомителя, но в совокупности выстраивало ложную картину предстоящей операции.

«Команда нервничает из-за сроков, — писала она в одном из сообщений, согласованном заранее с Эвой слово в слово. — Рафаэль настаивает на переносе финального подъёма к северной оконечности рифа — там, по его словам, легче замаскировать операцию от патрулей». Северная оконечность рифа не имела никакого отношения к реальному месту работ, но звучала достаточно правдоподобно, чтобы не вызвать немедленных сомнений у человека, привыкшего получать информацию по крупицам, а не готовыми блоками.

Ответы Хейла, приходившие с задержкой в несколько часов, читались всей группой в штабной рубке с той же тщательностью, с какой Мортен когда-то изучал старинные испанские лоции, — каждое слово взвешивалось на предмет скрытого смысла, каждая пауза между сообщениями интерпретировалась как возможный признак растущего или, напротив, рассеивающегося подозрения.

«Хорошая работа, — написал он после третьего сообщения серии. — Продолжайте держать меня в курсе. Ваши обязательства перед нами не изменились от того, что ситуация усложнилась».

— Он клюнул, — сказал Оуэн, читая сообщение через плечо Эвы. — Или делает вид, что клюнул, что тоже возможно.

— Мы не узнаем наверняка, пока не наступит решающая ночь, — сказала Эва. — Единственная проверка правдивости этой лжи — увидеть, куда именно направится его корабль, когда мы начнём настоящий подъём в настоящем месте.

Опасность плана заключалась не только в том, что Хейл мог не поверить дезинформации, но и в куда более личном риске для самой Саскии: если он заподозрит подставу до наступления решающей ночи, ответный удар обрушится в первую очередь на неё — единственного человека в команде, чья связь с ним была настолько прямой и продолжительной, что отступать ей было уже практически некуда.

— Ты понимаешь, что если он поймёт, что его водят за нос, — сказала ей Эва наедине, вечером накануне решающих дней, — ты станешь первой, кого он захочет наказать за это. Не нас. Тебя лично.

— Понимаю, — ответила Саския тихо. — Именно поэтому я и стараюсь сделать это убедительно. Не только ради вашего доверия, которое я, возможно, уже не смогу вернуть полностью. Но и ради собственной кожи.

В этом признании, лишённом какой-либо попытки приукрасить мотив благородством, было больше искренности, чем во всех предыдущих оправданиях Саскии вместе взятых, и Эва, вопреки всему, что произошло за последние дни, почувствовала нечто похожее на осторожное, ещё не до конца сформировавшееся доверие — не то безусловное доверие, которое существовало между ними в начале экспедиции, но нечто более трезвое, более взрослое, построенное не на вере в чужую честность, а на общем понимании общей опасности.

— Тогда доведём это до конца вместе, — сказала она. — И постараемся, чтобы решающая ночь наступила раньше, чем у Хейла появится повод усомниться в чём-либо из того, что ты ему рассказала.

Оставшиеся приготовления заняли два дня, в течение которых команда одновременно вела две параллельные жизни: явную, состоявшую из последних расчётов реального маршрута подъёма, проверки креплений «Наутилуса» и распределения ролей на решающую ночь, и скрытую, состоявшую из тщательно срежиссированной лжи, транслируемой Хейлу через Саскию с методичностью, достойной куда более масштабной разведывательной операции.

Рафаэль настоял на том, чтобы ложный маршрут был подкреплён не только словами, но и косвенными действиями: за день до решающей ночи «Кестрел» демонстративно, но не слишком очевидно, изменил курс в сторону северной оконечности рифа, ровно настолько, чтобы это можно было заметить с расстояния, на котором обычно держался катер Хейла, — достаточно, чтобы визуальное наблюдение подтвердило то, что уже было сказано в сообщениях Саскии.

— Если он проверяет нас не только через переписку, но и через собственных наблюдателей, — объяснил Рафаэль, — то лучше, чтобы оба источника подтверждали одну и ту же ложь, а не противоречили друг другу.

Вечером накануне решающей ночи Эва собрала всю команду в последний раз, чтобы пройтись по плану целиком, от первого движения до последнего, и когда очередь дошла до роли Саскии, та поднялась и произнесла то, что, судя по всему, обдумывала весь день.

— Я хочу быть на связи с Хейлом до самого конца, — сказала она. — Не потому, что прошу особого доверия. А потому, что если что-то пойдёт не так, лучше, чтобы я была той, кто заметит это первой, а не той, кто узнает об этом последней, спрятавшись где-то в стороне от опасности.

Эва долго смотрела на неё, взвешивая это предложение, прежде чем кивнуть в знак согласия.

— Хорошо, — сказала она. — Но не одна. Оуэн будет рядом с тобой всю ночь, у передатчика, на случай, если понадобится вмешаться быстрее, чем ты успеешь набрать сообщение.