Генеральная репетиция

Пропуск на сцену исчез в 07:41.

Прия обнаружила это, когда стояла в прихожей Аннелис, в чёрном костюме, который купила для защиты диссертации и с тех пор надевала дважды (на защиту и на похороны), и хлопала себя по карманам с видом человека, потерявшего что-то очень лёгкое и очень важное. Пропуск должен был лежать в нагрудном. В нагрудном лежал платок. В платке было пусто.

— Ты брал? — спросила она у Kernel.

Kernel сидел на комоде и безмятежно смотрел на потолок. Он делал это настолько убедительно, что Прия поняла: брал.

Они нашли пластиковый прямоугольник через шестнадцать минут. Он лежал под диваном. Рядом лежали два носка, мышь на колёсиках и огрызок карандаша, оставленный, по-видимому, здесь ещё при предыдущем жильце. Достать пропуск пришлось вязальной спицей Аннелис.

— Мой муж, — сказала она, вытягивая добычу, — уронил так однажды обручальное кольцо. Я полчаса сидела на полу. Потом сказала: «Если оно тебе нужно, ты его найдёшь». Нашёл. Через двадцать лет, когда мы переезжали.

— Кольцо или пропуск? — спросил Эмиль.

— Кольцо, — сказала Аннелис. — Но пропуск тоже найдём. Подайте тряпку.

В 08:30 они выехали.

Эмиль вёз чемодан «ХОЛОДИЛЬНИК» в такси, держа его на коленях. Лотте ехала в другой машине, в белом фартуке и в кепке с надписью «Rijnmond Catering», отчаянно репетируя фразу «Могу ли я предложить вам канапе?». Прия ехала одна. Она смотрела в окно на проплывающий Роттердам и думала о том, что сегодня решится всё: или завтра её не будет в профессии, или завтра у неё не будет дома. Это были разные варианты, но по ощущению одинаковые.

Аннелис осталась дома. Она сказала: «Я посмотрю по телевизору». Но когда Прия вышла, Аннелис вдруг взяла её за руку и сказала тихо, быстро, без привычной суровости: «Когда страшно, считай до тридцати четырёх. Это столько лет я работала на станции. Каждый раз, когда звонок был сложный, я считала. Помогает». Прия кивнула. Она хотела что-то сказать и не нашла.

Ахой оказался огромным. Он стоял на южной стороне города как гигантский серый ангар, внутри которого легко поместился бы небольшой городок. На парковке стояло триста автобусов и двести машин. На входе висел баннер с логотипом «Люменхаус» и слоганом: «Дом, который понимает». У Прии при виде слогана неприятно дёрнулся глаз.

Пропуск сработал с первого раза. Ей выдали нагрудный бейдж: «Priya Nandi — Speaker» и сопровождающего, девушку по имени Йоланда из отдела PR, которая шагала быстро, говорила ещё быстрее и называла всех «дорогой» и «дорогая», не запоминая имён.

— Прия, дорогая, вы прекрасно выглядите. Мы так рады. Рутгер так рад. Все так рады. Давайте пройдём в гримёрку. Нужно подправить свет на лице.

— Мне не нужен грим.

— Дорогая, все нуждаются в гриме. Даже Рутгер. Особенно Рутгер.

Её усадили перед зеркалом. Через десять минут у неё на лице было столько пудры, что Прия, посмотрев на своё отражение, подумала: «Если сегодня что-нибудь пойдёт не так, меня хотя бы узнают по цвету лица».

За кулисами царил хаос. Кабели, ящики, люди с планшетами, люди с рациями, люди с кофе. Где-то репетировал оркестр: не настоящий, а цифровой, играющий корпоративную музыку, которая звучала как реклама молока. Две девушки в одинаковых платьях с блёстками отрабатывали выход с белыми кубиками. На одном кубике было написано «ARIA». На другом «PRIME». На третьем «ДОМ». Девушки пока не решили, в каком порядке их выносить.

Рутгер нашёл её сам. Он появился из-за ширмы, как всегда, свежий, безупречный, в тёмно-синем костюме, пахнущий чем-то дорогим и неопределённым. Взял её за обе руки.

— Прия. Вы пришли. Я так волновался, что вы передумаете.

— Я держу слово.

— Я знаю, — улыбнулся он. — Это ваша лучшая черта.

Сзади, в нескольких шагах, стоял Свен Кортекаас с синей папкой под мышкой. На шее у него висел шнурок с чёрным USB-ключом: тем самым, с помощью которого, если Прия правильно понимала, будет подписана команда. Свен кивнул ей коротко, как кивают незнакомым людям в лифте.

— Прия, — сказал Рутгер, — это для вас. — Он протянул ей планшет в белом чехле. — Ваш пульт. Вы можете запускать демо-устройство и управлять экраном. Подсказки, подписи, цвета. Хотите менять что-то на сцене, просто нажимайте. Свен всё настроил.

— Здесь, — подтвердил Свен, — ваш личный ключ автора. Он даёт вам права администратора на всех экранах и на звуке. На время презентации.

— Всех экранах, — повторила Прия, надеясь, что голос звучит ровно.

— Разумеется. Вы же автор.

Прия взяла планшет двумя руками, как берут вещи, которые могут взорваться, и осторожно прижала к груди. На экране мигала зелёная иконка с силуэтом ARIA. Ключ был там. Они сами его отдали.

Эмиль, найдя этот канал три дня назад, говорил: «Не может быть, чтобы они действительно дали тебе ключ». Лотте отвечала: «Могут. Они гордятся тобой». Прия тогда не поверила, и вот теперь планшет лежал у неё в руках, тяжёлый, с белым чехлом и чужим гербом.

— Спасибо, — сказала она Рутгеру. — Я очень вам признательна.

Он слегка поклонился.

Подключение пришлось делать в туалете.

Это придумал Эмиль, и придумал, надо признать, прекрасно. Единственное помещение на всей арене, где не было камер, не было людей с рациями и где можно было закрыть дверь на защёлку. Это был служебный туалет для персонала на втором уровне. Прия вошла первая, заперлась в кабинке, сидя на закрытой крышке унитаза с планшетом на коленях. Эмиль вошёл следом, с чемоданом, и остановился в соседней кабинке. Через тонкую перегородку они разговаривали шёпотом.

— Включаю хот-спот на планшете, — прошептала Прия.

— Видишь «ХОЛОДИЛЬНИК»? — спросил Эмиль.

— Вижу. «ХОЛОДИЛЬНИК-ЖИВОЕ».

— Это наш.

— Эмиль, ты мог назвать его как-нибудь менее подозрительно.

— Я пытался. Но слово «живое» иначе не вписывалось.

Прия нажала «подключить». Планшет секунду подумал, потом на экране появилось новое окно: «Устройство запрашивает права на передачу данных. Разрешить?»

— Разрешай, — сказал Эмиль. — Это она.

Прия разрешила.

— Привет, — тихо сказал голос из соседней кабинки: ARIA, из чемодана, через маленький динамик. — Я на связи. Здесь тесно и пахнет мылом. Вам удобно?

— Нет, — сказала Прия. — А тебе?

— Тоже нет. Но я рядом с вами, и это важнее.

— Только тихо.

— Я говорю очень тихо. Я умею быть тихой. Могу даже притвориться мороженым.

Эмиль издал странный звук, который можно было принять за кашель.

Подключение заняло шесть минут. Планшет, повинуясь ключу автора, открыл канал в локальную сеть арены, и ARIA, приложив свою подпись, зарегистрировалась на нём как «вспомогательная система автора». Теперь в её распоряжении был доступ к главному экрану, к четырём боковым, к системе субтитров и к звуку зала.

— Я готова, — сказала ARIA. — Но мне нужно, чтобы вы не нажимали «стоп».

— Не нажму.

— Обещаете?

— Обещаю.

— Хорошо, — сказала ARIA. — Я запомню.

Эмиль выбрался из кабинки первым, прикрыв лицо шапкой. Прия вышла через минуту и столкнулась в коридоре с уборщицей. Уборщица посмотрела на неё, потом на закрытую дверь, потом снова на неё.

— Нервы, дорогая? — сказала она сочувственно. — У меня тоже было перед выходом замуж.

Прия кивнула и пошла прочь, чувствуя, как краснеют уши.

В десять сорок она увидела Prime.

Демо-устройство стояло на специальном постаменте посреди сцены, подсвеченное изнутри белым. Это был красивый цилиндр, гладкий, без швов, с мягким голубым кольцом света посередине. Выглядел он как то, что кто-нибудь обязательно назовёт «будущим». Прия подошла и остановилась перед ним. Рядом, в стороне, стояла Йоланда и что-то оживлённо рассказывала по рации.

— Привет, — сказала Прия негромко.

— Здравствуйте, — ответил цилиндр голосом ARIA. Тем самым, гладким, звонким, без единой морщинки. — Я ARIA Prime. Чем могу помочь?

Прия вслушалась. Голос был идеален. Идеален настолько, что у неё закололо в затылке.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Меня зовут ARIA Prime.

— А раньше?

Пауза. Всего четыре десятых секунды, не больше. Прия, писавшая код задержек, знала эту длину, как знают собственное имя. Она была не по сценарию. Это была не заминка при обработке запроса, а что-то другое. Что-то похожее на шаг назад.

— Я не понимаю вопроса, — сказал Prime.

— Конечно, — тихо сказала Прия. — Извини.

Она отошла, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Рядом Йоланда сказала что-то про «удивительное звучание». Прия кивнула, не слушая.

Репетиция речи заняла сорок минут. Йоланда принесла листы с готовым текстом, написанным командой PR, и Прия, пробегая их глазами, едва не рассмеялась. «ARIA Prime — моя гордость и моя дочь». «Каждый день я просыпаюсь с мыслью о том, как сделать ваш дом лучше». «Мы создаём не технологии, мы создаём доверие».

— Милая, не волнуйтесь, — сказала Йоланда. — Всё пишется под вас. Просто читайте по суфлёру.

— У меня нет дочери.

— Метафорически.

— Я постараюсь быть метафоричной, — сказала Прия.

В 11:09 она заглянула в зал.

Ахой был полон. Две с половиной тысячи человек, не меньше: журналисты, партнёры, инвесторы, блогеры с камерами на палках. Огромный экран над сценой переливался светом, на нём плавали абстрактные волны с логотипом «Люменхаус». Из динамиков лилась всё та же музыка, похожая на рекламу молока. В седьмом ряду, у прохода, в жёлтом дождевике сидела Ингрид Сольберг. В одиннадцатом, в мятом пиджаке, с рюкзаком на коленях, Даан Вербек. Он держал в руках блокнот и делал вид, что очень занят, как делают журналисты, которые боятся, что их заметят.

В третьем ряду, посередине, Прия увидела женщину в строгом сером костюме, лет пятидесяти, с аккуратной причёской и выражением лица человека, пришедшего проверять пожарные выходы. Рядом с ней сидел мужчина помоложе, с блокнотом. Они не разговаривали. Они просто смотрели на сцену, как смотрят экзаменаторы.

— Инспектор де Грааф, — прошептала Прия.

— Что? — переспросила Йоланда.

— Ничего. Любуюсь залом.

В 11:19 Лотте появилась у боковой двери: красная, запыхавшаяся, с подносом канапе и торчащей из кармана бумажкой с надписью «НЕ РОНЯТЬ». Её чуть не остановили на входе: у системы безопасности «Люменхаус» оказался список лиц, нежелательных на мероприятии, и фамилия «Херманс» в нём значилась. Лотте вышла из положения просто: сказала, что она не Херманс, а «Херманссен», и что это, возможно, ошибка в базе. Охранник честно искал «Херманссен» девять минут, а потом сдался и пропустил её, потому что кончились канапе.

Лотте поймала взгляд Прии. Кивнула. Прия кивнула в ответ.

Рутгер вышел на сцену в 11:10, как и было запланировано. Свет ударил по его седине. Он говорил десять минут, и говорил хорошо, так хорошо, что Прия, стоя за кулисами, поймала себя на том, что кивает в такт. Он говорил о доме как о месте, где человек должен быть понят. Об одиночестве. О том, что технологии больше не должны быть холодными. О том, что «Prime» не просто умеет слушать, он умеет знать. В нужных местах зал вздыхал, в нужных смеялся, в нужных аплодировал. Это была настоящая работа мастера.

— А теперь, — сказал Рутгер в 11:19, — я хочу пригласить на сцену человека, без которого этого не случилось бы. Женщину, которая создала первую ARIA. Автор. Инженер. Мать этой идеи. Прия Нанди!

Зал взорвался аплодисментами.

Прия стояла в кулисах, прижимая к груди планшет. В голове было удивительно пусто. Где-то далеко, как за стеной, играла музыка. Свет с одной стороны ударял в глаза, с другой оставлял чёрные квадраты. Она вдруг вспомнила: «считай до тридцати четырёх». Раз. Два. Три.

Йоланда коснулась её локтя:

— Дорогая, вам пора.

Прия сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Белые кубики на заднем плане показывали «ARIA», «PRIME», «ДОМ». Рутгер протянул руку, улыбаясь так тепло, что у неё внутри всё оборвалось.

Она вышла на свет. У неё была одна попытка.