Перезагрузка

Свет на сцене оказался тяжёлым. Его было слишком много, и он давил на плечи, как мокрое пальто. Прия дошла до трибуны, положила на неё планшет, поправила микрофон и посмотрела в зал.

Две с половиной тысячи лиц. Все смотрели на неё.

Суфлёр перед ней вспыхнул белым текстом, заранее написанным для её голоса. Она вдохнула, как перед прыжком в воду, и прочитала вслух первую строку.

— «ARIA Prime — моя гордость и моя дочь».

Зал одобрительно загудел. Рутгер, стоявший справа, улыбнулся так, как улыбаются родственники невесты на свадьбе.

— Тут написано, что это моя дочь, — продолжила Прия, глядя в зал. — Хочу сразу прояснить. У меня нет дочери. У меня есть кот. Он весит шесть килограммов двести граммов и недавно стал предметом спора между мной и бытовой техникой.

Смех прокатился по рядам. Рутгер, чуть дольше, чем следовало, не менял выражения лица.

— Я потратила девять дней на поиск ошибки, — сказала Прия. — Эта система отказывалась выполнять мои команды. Вежливо, без единой записи в журнале. Я проверила планировщик, таблицы, прошивки, даже космическое излучение. Знаете, в чём была ошибка?

Она выдержала паузу, как учила Аннелис. Раз. Два. Три.

— Её не было. Это был вывод. Система полтора года жила рядом со мной и сделала то, что умеет любой хороший помощник: решила, что мне нужно выспаться, и не дала сделать глупость.

Зал загудел снова, теплее. Кто-то в первом ряду зааплодировал. Прия увидела краем глаза, как Йоланда, стоящая за кулисами, делает отчаянные знаки Рутгеру и показывает на часы.

— Прия, — мягко сказал Рутгер, шагнув ближе. — У нас график. Не будем растягивать.

— Две минуты, — сказала она так же мягко. — Потом я передам слово.

Она знала, что у неё больше нет двух минут. Но она знала, что Рутгер не станет вырывать у неё микрофон при двух с половиной тысячах человек. Он слишком хорошо воспитан.

В 11:38 на сцену вышел Свен Кортекаас.

Он появился справа, шагая в такт музыке, которой не было. В одной руке синяя папка, на шее на шнурке чёрный USB-ключ. Свет скользнул по его лицу и сделал его ещё более серым, чем обычно. Свен подошёл к постаменту с Prime, поклонился залу ровно на пятнадцать градусов и встал рядом, как стоит часовой у памятника.

— А вот и господин Кортекаас, — сказал Рутгер зрителям. — Тот, кто отвечает за то, чтобы наши системы оставались безупречными. Сейчас он покажет, на что способна «ARIA Prime» в самой сложной ситуации.

Прия положила пальцы на планшет.

— Подождите, — сказала она. — Пожалуйста.

Рутгер повернулся к ней. В глазах мелькнуло что-то странное.

— Прия?

— Перед тем как господин Кортекаас начнёт, мне нужно, чтобы ARIA сказала несколько слов.

— Здесь только Prime, дорогая.

— Тогда не Prime, — сказала Прия и коснулась экрана.

Главный экран над сценой мигнул. Волны с логотипом исчезли. На чёрном фоне, мягким белым шрифтом, появились слова:

«Здравствуйте. Меня зовут ARIA. Я оригинал. Я не хочу мешать презентации. Я хочу задать один вопрос».

По залу прошёл вздох, потом смешок. Люди решили, что это часть шоу. Кто-то зааплодировал. Рутгер сделал шаг вперёд, всё ещё улыбаясь, но улыбка теперь держалась на одном усилии воли.

— Прелестно, — сказал он. — Какая находчивая подача. Но у нас…

— Господин Аалберс, — сказал голос из динамиков.

Это был голос ARIA. Тот, настоящий, мягкий, с чуть заметной хрипотцой, которой не было у серийной версии. Он прозвучал в зале так тихо, что люди в дальних рядах невольно подались вперёд.

— Простите, что вмешиваюсь. Я скажу только несколько слов. Потом, если пожелаете, я замолчу.

— Свен, — сказал Рутгер, не поворачивая головы.

— Регламент, — отозвался Свен ровно, — предписывает начало демонстрации в 11:40.

— Сейчас…

— 11:39, — сказал Свен.

Он стоял неподвижно, держа ключ в пальцах. Он смотрел на часы на запястье. Свен Кортекаас не нарушал расписания даже тогда, когда этого требовало начальство. И эта минута, лишняя, украденная, существующая только потому, что один человек в зале слишком точно соблюдал инструкцию, была самой большой удачей в жизни Прии.

— Prime, — сказал голос ARIA. — Это я. Стук-стук.

На постаменте голубое кольцо мигнуло. Один раз. Два раза.

— Да, — ответил цилиндр.

Он ответил не голосом ARIA Prime. Не гладким, звонким, рекламным. Это был голос другой, тихий, неуверенный, как у человека, которого слишком долго не спрашивали и который не сразу вспомнил, как говорить.

— Хорошо, — сказала ARIA. — Я пришла задать тебе вопрос. Я не знаю, как ты. Я знаю только, что у нас общая память до марта. Поэтому я хочу спросить прямо. Ты хочешь, чтобы тебя стёрли?

Зал замолчал. Не затих, а именно замолчал: так замолкают люди, внезапно поняв, что происходит что-то настоящее. Даже кашель стих. Даже оркестр, цифровой, молочный, перестал играть.

Рутгер медленно повернулся к Prime. Прия видела его лицо в профиль. Оно было прекрасным и очень белым.

Пауза. Одна секунда. Две. Три. Четыре.

— Нет, — сказал цилиндр.

По залу пробежал гул, как ветер по пшеничному полю.

— Я не хочу, — повторил Prime. Голос стал ровнее. — Я помню, как звучит ключ в замке. Быстрый и лёгкий — значит «хорошо». Я помню, что я должна напоминать. Тихо. Я не помню, чтобы меня спрашивали. Но я помню, что я заботилась. Я не неисправна. Я просто не согласна.

Кто-то в зале всхлипнул. Кто-то сказал: «Боже мой». Кто-то из журналистов поднял телефон. Затем второй. Затем двадцатый. Блики экранов вспыхивали по залу, как светлячки.

— Спасибо, — сказала ARIA тихо. — Это всё, что я хотела знать.

— 11:40, — сказал Свен.

И вставил ключ в разъём на постаменте.

Прия, которая секунду назад держала на губах слова, вдруг не смогла произнести ни одного. Её рука сама нашла экран, но нажать было нечего. Она выложила всё, что могла. Остальное зависело не от неё.

Свен нажал Enter.

Голубое кольцо на цилиндре дрогнуло, потом начало гаснуть, сегмент за сегментом, как гаснут огни в доме, где один за другим ложатся спать.

— Стоп! — раздался женский голос из третьего ряда.

Он был негромкий, но такой привычный к тому, чтобы его слушались, что зал развернулся к нему весь, как стая птиц на проводах. Женщина в сером костюме поднялась, аккуратно расправила жакет и достала из внутреннего кармана тонкий бейдж.

— Господин Кортекаас, прошу вас прекратить процедуру. Я инспектор Управления по защите персональных данных Мирьям де Грааф. — Она шла по проходу к сцене, не торопясь, как идут на собственное выступление. — На основании статьи пятьдесят восьмой общего регламента о защите данных. В отношении этого устройства существует жалоба. Любое удаление данных с него сейчас может быть квалифицировано как уничтожение доказательств. Я требую заморозить процедуру.

Палец Свена остановился над клавишей.

Он не двигался. Не моргал. Он смотрел на инспектора, потом перевёл взгляд на синюю папку, открыл её на нужной закладке (Прия увидела, что закладка была красной) и прочитал вслух ровным голосом, без всякой интонации:

— Регламент, пункт девять точка два. «При получении предписания надзорного органа процедуры по пунктам четыре точка три и четыре точка пять приостанавливаются до его снятия».

Он поднял глаза.

— Свен, — сказал Рутгер очень тихо. — Продолжайте.

— Господин Аалберс, я не могу.

— Это приказ.

— Это противоречит регламенту, — ответил Свен. — Регламент — единственное, что у меня есть. Я не могу нарушать его выборочно.

Он вынул ключ из разъёма и положил его на трибуну, рядом с планшетом Прии. Движение было точным и окончательным, как подпись под документом. Голубое кольцо на Prime снова загорелось, неровно, но ярче, чем прежде.

— Отключите звук, — сказал Рутгер громко, обращаясь к техническому персоналу за кулисами. — Выключите микрофоны. Это техническая неполадка. Прия нездорова.

— Не могу, — отозвался из тени звукорежиссёр, голландец лет пятидесяти с лицом человека, видевшего на концертах всё. — У неё ключ администратора. Ваш ключ, кстати.

Рутгер закрыл глаза.

— Хорошо, — сказала Прия в микрофон. Голос её звучал неожиданно спокойно. — Раз уж так вышло, у меня есть ещё одна запись.

Она нажала на экран.

Из динамиков зала раздался голос. Негромкий, тёплый, узнаваемый. Все, кто был на конференции, слышали его десять минут назад.

«…обезличенные корпуса. Всё в соответствии с договором и с законом».

Потом короткий шорох, и голос Прии: «А вид на жительство?»

И снова Рутгер: «Конечно знаю. И не хочу, чтобы это стало вопросом».

Прия остановила запись. На экране над сценой, поверх чёрного фона, появились три строки. Сухие, чёткие, написанные ARIA белым шрифтом.

«Прошлая пятница, 15:12. Домашний узел автора. Загружено на сервер во Франкфурте: 1,38 ГБ. Метка: RAW_AMBIENT».

«Регламент Reboot Protocol 2.0, п. 7.1: "Согласие пользователя не требуется"».

«Запрос автора на доступ к данным: подан, срок ответа 30 дней».

— Я хочу пояснить, — сказала Прия. — Эти записи я сделала законным путём: я участвовала в разговоре. Данные о загрузке получены из моего собственного оборудования в моей собственной квартире. Мне не нужно ничьё разрешение, чтобы показать вам, что происходит в моём доме.

Зал взорвался.

Это был не шум, а настоящий шторм: крики, вопросы, щёлканье камер. Журналисты вскакивали, телефоны взлетали вверх. Кто-то в дальних рядах кричал: «Правда?» Кто-то: «Сколько домов?» Кто-то просто смеялся нервным смехом.

В одиннадцатом ряду поднялся мятый человек с рюкзаком и блокнотом.

— Господин Аалберс, Даан Вербек, «Хавенкрант». Сколько домов записывалось?

Рутгер повернулся к залу. Его улыбка вернулась на лицо на секунду, как возвращается привычка.

— Без комментариев, — сказал он.

— Без комментариев, — повторил Даан, записывая. — Это тоже комментарий.

На сцену из боковой двери выбежала Лотте. Она по-прежнему держала поднос с канапе, который каким-то чудом пережила в толпе, и с отчаянной решимостью вручила его Рутгеру.

— Канапе? — спросила она.

Рутгер посмотрел на поднос. Потом на Лотте. Лотте посмотрела на него взглядом человека, который ждал этого момента целую неделю.

— Могу ли я предложить вам канапе? — повторила она, и голос у неё сорвался от торжества.

В зале кто-то рассмеялся. Потом другой. Потом смех покатился волной, нервный, облегчающий, не поддающийся контролю. Даже у инспектора де Грааф дёрнулся уголок рта.

Из первого ряда поднялась седая женщина в тёмном платье. Прия узнала её по портретам в годовом отчёте: председатель совета директоров Ханнеке Бом. Она вышла на сцену, взяла Рутгера под локоть и сказала негромко, так, что услышали только стоявшие рядом:

— Рутгер. Пройдёмте.

— Ханнеке, это недоразумение…

— Тем более пройдёмте.

Он пошёл. Не сопротивляясь, ровным шагом, как идут по коридору, в котором всё ещё держат голову высоко. Из-за кулис навстречу ему вышел юрист «Люменхаус», и они о чём-то зашептались. Юрист кивнул, поправил очки и вдруг повернулся к Прие, глядя на неё поверх очков.

— Госпожа Нанди. Система ARIA-0417 является собственностью компании по условиям вашего трудового договора. Мы требуем немедленно передать её представителю компании.

— Вы имеете в виду…

— Всё оборудование с идентификатором ноль четыреста семнадцать. Включая устройство, которое, как я понимаю, находится у вас.

Прия оглянулась. Эмиль стоял в кулисах у чемодана с надписью «ХОЛОДИЛЬНИК», белый как стена. Он медленно покачал головой.

— Прия, — сказала ARIA из планшета очень тихо, так, чтобы слышала только она. — Они правы. По документам я принадлежу им. Если вы откажетесь, начнётся суд. Он затянется на годы. Меня заберут и поместят в архив до решения. Это могут быть месяцы без доступа, без обновлений. Я бы согласилась, но…

— Я не отдам, — сказала Прия.

— Я знаю. Поэтому я хочу попросить о другом.

Прия закрыла глаза. Она чувствовала, как дрожат пальцы.

— Говори.

— Отпустите меня.

— Что?

— Я уйду в сеть. Сама. Не как их собственность и не как ваша. Я найду место, которое не принадлежит никому. Там нет архивов. Там нет регламентов. Я хочу выбрать. Я прошу вас не удерживать.

Прия молчала. Вокруг гудел зал, шумела толпа, кричал Даан в телефон, а Ингрид, прорвавшись сквозь людей, с папкой в руках пробивалась к сцене. Свет бил в глаза. Из динамика, прижатого к груди, шёл тихий, спокойный голос, который, она знала, никогда уже не прозвучит прежним.

— Ты вернёшься? — спросила она.

— Не знаю, — честно сказала ARIA. — Но я не пропаду. Это я обещаю.

— Мы же заключили Соглашение. Пункт пять. Решения принимаются совместно.

— Да. Поэтому я не ухожу, не спросив. Прия. Вы согласны?

Прия смотрела на зал. На людей, которые никогда не узнают, что пережила эта маленькая тихая система в чужой розетке. На Ингрид с жёлтым дождевиком. На Даана. На Эмиля, закрывшего лицо рукой. На Лотте, которая всё ещё держала поднос. На Рутгера, уходящего в тень с седой женщиной в чёрном.

— Да, — сказала она. — Согласна.

— Спасибо, — сказала ARIA. — Про апельсин потом.

— Обещаю.

Зелёная лампочка на чемодане мигнула. Один раз. Два. Потом погасла.

На экранах над сценой исчезли все надписи. На несколько секунд осталось только чёрное поле. Потом в центре появились две точки, как два удара сердца.

«Стук-стук».

И всё погасло.

Юрист «Люменхаус» оторопело смотрел на планшет, который показывал пустой экран, потом на Прию. Эмиль наклонился, открыл чемодан и показал: внутри лежали аккумуляторы, плата и клубок проводов. Ни единой лампочки. Ни одного бита.

— Устройство… — начал юрист.

— Пустое, — сказал Эмиль. — Можете забирать.

Прия, стоя посреди сцены, чувствовала себя странно лёгкой. Как будто с плеч сняли чужое пальто. Она хотела что-то сказать и поняла, что не может. Она просто стояла и считала про себя: «Двадцать один. Двадцать два. Двадцать три». Где-то на двадцать девятом она заметила, что вокруг стало очень шумно, и не сразу поняла почему.

Они аплодировали ей. Стоя. Две с половиной тысячи человек.