Вне кабинета

Субботним утром над Эллери стоял туман, густой и неподвижный, как молоко в блюдце. Мельница, старая и безглазая, торчала из него чёрной тенью. Я приехала на двадцать минут раньше, и всё равно он уже был там.

Томас сидел на перилах моста, спиной ко мне, в той же вельветовой куртке. Услышав шаги, обернулся и улыбнулся. Он выглядел счастливым и растерянным человеком, которому дали отпуск, а он не знает, куда его деть.

— Я принёс кофе. Без молока, но с сахаром. Я посмотрел, как вы пьёте у Оукли.

— Вы за мной следили?

— Я человек наблюдательный, — сказал он серьёзно, а потом не выдержал и рассмеялся. — Простите. Я знаю, как это звучит. Просто вы в лавке под кабинетом покупали кофе, а я там ждал начала сеанса.

Я взяла стаканчик. Кофе был горячий и именно такой, как надо. Я заметила это и разозлилась на себя.

Мы пошли вдоль реки.

Тропа здесь старая, рыбацкая, вытоптанная поколениями людей, которым не нужны карты. Слева шумела вода, справа молчал мокрый ольшаник. Туман понемногу поднимался, и из него выступали вещи по одной: гнилой столб, ржавая бочка, ворох палых листьев, золотой, как будто его нарочно рассыпали для кого-то.

Первые минут десять мы не разговаривали. Я заметила, что он идёт со стороны воды, прикрывая меня. Бессознательно, как идут люди, которые привыкли заботиться. Двадцать восемь лет никто не шёл со стороны воды.

— Вы спрашивали, как я вас нашёл, — сказал Томас.

Я не спрашивала. Но кивнула.

— Я искал не вас. Я искал дом. Годами. Приёмные семьи, лагеря, больницы, везде одна и та же дыра. Нигде не могу найти, где был до одиннадцати лет. Пытался по записям, по архивам. Ничего. Как будто детства вырезали ножницами. В июне наткнулся на заметку про старый пожар на Эллери. Стал разузнавать. Потом получил имя человека, который мог бы помочь. Врач из Хейвен-Миллса. Нора Бэннистер.

— Кто дал имя?

Он отвёл глаза. Совсем чуть-чуть. Если бы я не смотрела в упор, не заметила бы.

— Один знакомый. Я не знаю его настоящей фамилии, он просто… подсказал. Сказал, что вы специализируетесь на таких случаях.

Я не специализируюсь на таких случаях. Я лечу панические атаки и неуспешные браки. Но я промолчала. Записала про себя: «Уклоняется. Что-то недоговаривает».

И пошла дальше рядом с ним, потому что мне хотелось верить, а не записывать.

* * *

Берег расширялся. В этом месте река выходила из леса на широкий плёс, и вдоль воды тянулась полоска мелкой гальки. Томас остановился. Я тоже.

Вот оно. Я не узнала место, а почувствовала. Телом, как узнают походку человека в толпе. Тот же поворот реки. Та же сероватая галька. Тот же запах воды, который теперь был не тиной, а чем-то более сложным: холодным железом, влажным камнем, осенью.

— Здесь, — сказал Томас. — Дом стоял выше, на склоне. Вон там, видите, ровная площадка? Сад. Качели были левее. А мостки отсюда.

Он пошёл вперёд, и я увидела, что у самой воды торчат из гальки два чёрных обгоревших столба. Всё, что осталось от мостков.

Я присела и положила на них ладонь. Дерево было шершавое и неожиданно тёплое.

— Нора, — сказал он тихо.

— Мне кажется, я стояла здесь, — сказала я. — В красной куртке. Нет, не в красной. Это была её. На мне была чужая, мужская. С закатанными рукавами.

— Это моя, — сказал он. — Я отдал её вам в тот вечер, когда начался дождь.

Я подняла на него глаза. Он стоял над мостками с мокрым лицом, но плакал ли он, или это туман, понять было невозможно.

— Томас, что случилось в ту ночь?

— Не знаю. — Он опустился на корточки рядом со мной. — Помню грозу. Помню, что дом горел, а вы кашляли в дыму, и я вас нёс. А потом ничего. Как будто занавес. Я проснулся в больнице, и мне сказали, что я больше не вернусь в этот дом.

— А Лили?

— Лили… — Он нахмурился. — Не помню, чтобы её выносили. Но и обратного не помню.

Мы смотрели на воду.

Я знала, что нужно встать, отряхнуть колени, сказать что-то профессиональное и уйти. Закрыть эту страницу. Но Томас был так близко, что я чувствовала тепло его плеча, запах смолы и сосновых стружек. И я вдруг поняла простую и страшную вещь: я хочу, чтобы он оказался прав. Что бы он ни рассказывал, мне хочется, чтобы это была правда. Потому что тогда я не одна. Двадцать восемь лет я была единственным свидетелем собственной жизни.

— Вы боитесь? — спросил он.

— Да.

— Я тоже.

Он поднял руку и осторожно убрал мне с лица прядь, прилипшую к мокрой щеке. Я не отстранилась. Пальцы у него были холодные и сухие, пахли деревом. Лицо оказалось так близко, что я могла бы сосчитать его ресницы.

Я поймала себя на мысли, ясной и спокойной, как голос диктора: сейчас я поцелую пациента.

Телефон в кармане зазвонил.

Звук ударил по туману, как камень по стеклу. Томас отшатнулся. Я выпрямилась так резко, что закружилась голова. На экране светилось: «Грэм».

— Да, — сказала я.

— Ты где? — Голос у мужа был ровный, слишком ровный. — Я заезжал домой, тебя нет. Машины нет.

— Гуляю. У реки.

— С кем?

Вопрос был такой простой, что я не сразу поняла, как он меня ударил.

— Одна, — сказала я.

И снова соврала. Третья ложь за месяц. Я вдруг осознала, что лгу теперь легко и не краснею, как опытный игрок, который давно научился держать лицо за картами.

Я отключила телефон, не прощаясь, и повернулась к Томасу.

— Мне пора, — сказала я. — Это была ошибка. Я виновата, не вы.

— Нора…

— В четверг на сеанс. Как обычно.

Я зашагала по тропе прочь, не оглядываясь. Спиной чувствовала его взгляд, как чувствуют солнечное тепло. Он ничего не крикнул. Он был из тех людей, которые не кричат вслед.

* * *

Грэм ждал меня на кухне.

Он сидел за столом, сцепив руки. Перед ним лежали бумаги: те самые, из архива, копии, которые я спрятала под зимними свитерами.

— Я искал твой шарф, — сказал он. — Нашёл это.

Он не повысил голос. Это было хуже крика.

— Ты ходила в окружной архив. Про дом на Эллери. Про пожар. Про какую-то Агнес Уолш. — Он провёл ладонью по лицу. — Нора, что происходит?

— Я тебе не рассказывала, потому что… — Я запнулась. — Это моё. Это про моё детство. Я хотела сначала сама понять.

— Про твоё детство, — повторил Грэм. — Которого ты не помнишь.

— Откуда ты знаешь, что я не помню?

— Потому что ты никогда о нём не говоришь. — Он смотрел на меня устало и без упрёка. — Я семь лет женат на женщине, у которой до восьми лет нет прошлого, и ни разу не спросил. Думал, тебе больно. Теперь думаю, что просто боялся ответа.

Меня поразила честность этой фразы. Я стояла и смотрела на мужа, как будто впервые.

— Лоуренс звонил, — добавил он. — Утром.

— Хейл?

— Он беспокоится. Сказал, что ты в последние недели напряжена, не спишь, и что тебе, возможно, стоит взять отпуск. Он ведь знает тебя лучше всех.

Я почувствовала, как внутри что-то медленно, без звука, остывает.

— Когда он тебе звонил?

— Утром. Часов в девять.

В девять утра я шла по тропе вдоль Эллери рядом с Томасом. Я никому ничего не рассказывала. Ни про Томаса, ни про архив. Откуда Хейл знал, что мне нужен отпуск?

— Нора? — Грэм протянул руку. — Ты побледнела.

— Всё нормально, — сказала я. — Я просто устала.

Он взял мою ладонь и сжал, но тепла в этом жесте не было. Только привычка.

Той ночью я лежала, глядя в потолок, и слушала, как муж ровно дышит рядом. И думала не о Томасе. Не о мостках. Не о прядке волос, которую он убрал с моей щеки.

Я думала о голосе. О тёмном плаще и фонаре. О человеке, который ласково положил руки на плечи маленькой девочке в красном дождевике.

Ему сейчас шестьдесят восемь. Он носит кардиганы цвета мокрого асфальта и держит в зубах трубку, которую никогда не раскуривает.

Я повернулась на бок и впервые за много лет, не расставаясь со страхом, стала считать до тысячи в обратном порядке. Не чтобы уснуть. Чтобы не закричать.