Выписка из чужой жизни

В понедельник утром я сделала то, что делают люди, когда боятся: подала официальный запрос.

Фонд «Тихая гавань» хранил досье каждого ребёнка, прошедшего через его дома. Это записано в уставе. Подопечный вправе запросить собственное дело по достижении совершеннолетия, и закон на моей стороне. Нужно было заполнить форму и ждать десять рабочих дней.

Я отправила письмо в десять утра. В десять сорок мне позвонил Хейл.

— Дорогая, ты могла просто спросить меня.

В голосе была улыбка, тёплая, как печенье из духовки. Я сжала телефон так, что побелели пальцы.

— Я не хотела вас беспокоить.

— Меня? — Он засмеялся. — Нора, я двадцать восемь лет жду, когда ты придёшь с этим вопросом. Заезжай после обеда. Я привезу всё, что есть. И… давай поговорим как люди, не как врачи.

Он приехал не после обеда, а в половине первого, без звонка, когда у меня заканчивался приём. Поднялся по лестнице, и ступени запели под его весом тяжёлым, уверенным «до». Я никогда раньше не замечала, как узнаваема его поступь.

В руках у него была коричневая картонная папка. Тонкая.

— Присядь, — сказал он, как будто это был его кабинет, а не мой.

Я села. Он сел напротив, в то самое кресло, где две недели сидел Томас, и положил папку на колени.

— Я знаю, что ты ходила в архив, — начал он мягко. — Дороти позвонила мне. Мы друзья. Не сердись, милая, я ведь о тебе беспокоюсь. Ты столько лет не спрашивала, что я сам решил: рано или поздно ты спросишь.

— Почему вы мне ничего не рассказали?

— Потому что ты была ребёнком, которому нужно было жить. — Он открыл папку. — А потом ты была взрослой, которой нужно было учиться. А потом… ну, а потом никогда не бывает подходящего времени.

Он достал два листа. Один с печатью больницы святой Анны. Другой с гербом Фонда.

— Вот что случилось, — сказал он. — Тебе было восемь. Ты находилась в Жёлтом доме на временном попечении, пока шло оформление твоих документов. Родители погибли в автокатастрофе в Нью-Гэмпшире, ты осталась без родственников. Одиннадцатого ноября у тебя поднялась температура, оказалась пневмония, и тебя отвезли в больницу. Там ты пролежала почти месяц. — Он помолчал. — Дом сгорел без тебя. Ты вернулась, узнала, что Агнес погибла и что дома нет. Это был шок. Ты перестала говорить. На три недели.

— Я перестала говорить, — повторила я.

— Да. Я лечил тебя. — Он наклонился вперёд, и в глазах его стояли слёзы. Настоящие, я видела, как они блестят. — Поэтому, когда Эдит и Рэймонд предложили тебя усыновить, я сказал: да. Я знал, что тебе нужен тихий дом, и они были самыми тихими людьми на свете.

Он замолчал. Я смотрела на лист с печатью. «Поступила 11.11.1998. Диагноз: двусторонняя пневмония. Выписана 05.12.1998».

Выписана пятого декабря. Усыновление оформлено третьего. Я перечитала даты два раза, но не стала ничего говорить.

— А Лили? — спросила я.

Хейл не вздрогнул. Совсем. Он только чуть приподнял бровь, как человек, слышащий незнакомое слово.

— Лили?

— В доме жила девочка по имени Лили. Маленькая. В красном дождевике.

— Дорогая. — Он взял мою ладонь в обе руки. Пальцы у него были сухие и тёплые. — В доме жило много детей. Девять, десять. Они приходили и уходили. Я не помню каждого. Но если ты помнишь девочку, значит, ты была к ней привязана. Это нормально. Дети в таких домах привязываются очень сильно.

— Её увезли?

— Куда-нибудь да увезли. Её передали новой семье, я уверен. Все дети из Жёлтого дома были устроены. — Он сжал мою ладонь. — Нора. Ты сейчас взволнована, ты не спишь. Ты ведь знаешь, что это значит. Память иногда достраивает то, чего не хватает. Особенно когда в жизни есть… триггер.

— Триггер, — сказала я.

— Новый пациент. — Он улыбнулся мягко, виновато. — Грэм мне рассказал. Не сердись на него. Он волнуется. Они все волнуются.

Мне стало страшно. Не от слов. От того, как ласково они были сказаны.

Я вытянула руку из его ладоней, встала, подошла к окну.

— Спасибо, Лоуренс. Мне нужно время.

— Конечно, милая. — Он закрыл папку и оставил её на журнальном столике. — Оставляю тебе. И Нора: подумай насчёт отпуска. Я серьёзно.

Он ушёл. Ступени пели «до» всё тише. Хлопнула дверь, звякнул колокольчик, и в кабинете осталась только папка с коричневой обложкой, похожая на чужое письмо.

Я перечитала бумаги трижды. Потом нашла штамп больницы, рассмотрела его под лампой. Печать выглядела безупречно. Слишком безупречно: чернила лежали ровно, без смазанного края, без следа, который оставляет старая подушка. Так не выглядят штампы двадцативосьмилетней давности. Так выглядят штампы, которые поставили на прошлой неделе.

Была ещё одна деталь, которую я не сразу связала с бумагами. Три года назад, когда я оформляла визу для конференции в Монреале, мне делали рентген грудной клетки. Рентгенолог, пожилой канадец, посмотрел снимок и сказал, что лёгкие у меня как у двадцатилетней: ни рубцов, ни спаек, ни одного следа перенесённой в детстве двусторонней пневмонии, которая в те годы, да ещё в тяжёлой форме, обязательно оставила бы метку.

Я достала из ящика ту старую выписку. Строчка в самом низу: «Патологии не выявлено».

Я долго сидела, глядя на два листа, и впервые подумала, что бумага может лгать так же убедительно, как голос. А медицина, в отличие от людей, лгать не умеет.

* * *

В четверг Томас пришёл в чёрном свитере, небритый, с красными глазами. Он сел, не дожидаясь приглашения.

— Я не спал, — сказал он. — Нора, мне кажется, я вспомнил ещё кусок.

— Рассказывайте.

— Пожар. Я проснулся от запаха. Не дыма, а гари, горького, как жжёный сахар. Слышу, внизу Агнес кричит. Бегу по лестнице, вижу: всё в дыму. И она, — он потёр лицо ладонями, — Агнес, с мокрым полотенцем на лице, тащит вас. Вам лет восемь, вы кашляете, глаза закрыты. Она вас передаёт мне. «Беги к реке, Томми. Беги. Не оглядывайся».

— Вы уверены, что это была я?

— Вы. Волосы короткие, обгрызенный ноготь на большом пальце. — Он горько усмехнулся. — Я вас на руках через сад. Вы мне на ухо: «Лили, где Лили». А я не знаю, что отвечать.

Меня обдало холодом. «Одиннадцатого ноября у тебя поднялась температура, ты пролежала почти месяц». Так сказал Хейл. Так напечатано на листе с безупречной печатью.

А Томас говорит: в ночь пожара вы были в доме.

Один из двоих лжёт. И я не могла поручиться, что это Томас.

— Нора, — сказал он осторожно. — Вы побледнели.

— Ничего, — сказала я. — Продолжайте. Что было потом?

— Потом ничего. — Он поднял на меня глаза. — Но я теперь точно знаю: вы не были в больнице.

Я не ответила. Я просто смотрела на него и понимала, что только что потеряла последнюю опору: уверенность, что люди, которые меня вырастили, говорят правду.

Рабочая тетрадь лежала открытой на колене. Я записала, не думая о почерке:

«Расхождение: две версии одной ночи. Источник А — Л. Х., документы. Источник Б — Т. Р., память. Задача: найти третий источник».

И ниже, очень мелко:

«Кому я верю больше?»

Я долго смотрела на этот вопрос. А потом, не отвечая на него, закрыла тетрадь.