Архив школы

Утром зёрна были на месте.

Мара раздвинула шторы, когда рассвело, и они лежали, как лежали: двенадцать светлых, одно тёмное, ровной ниткой вдоль рамы. При дневном свете это выглядело почти невинно. Так могли бы лежать зёрна, высыпавшиеся из чьего-то кармана. Так мог бы выложить ребёнок, играя. Она подумала о миссис Пелл и её втором ключе, о том, что миссис Пелл заходила, пока она была в церкви, — проверить печку, оставить пирог, — и нечаянно… Нет. Нечаянно такого не выкладывают.

Она смела зёрна в конверт. Тёмное положила отдельно, в спичечный коробок. Оно было всё ещё влажным и пахло так же, как воздух из окна, которое открыл Джори, — сладковато, как подгнившие яблоки в погребе.

В церковь в то воскресенье она не пошла. Это было первое воскресенье, когда она не пошла, и она знала, что это заметят, и всё равно не пошла. Миссис Пелл постучала в половине десятого. Мара не открыла. Миссис Пелл постучала ещё раз, подождала и ушла, и Мара стояла за дверью, слушая её шаги на лестнице, и чувствовала себя одновременно взрослой и школьницей, прогуливающей урок.

Потом она спустилась в класс и открыла журнал.

* * *

Журнал был старше, чем она думала.

В первый раз, в тот вечер, когда чинили окно, она только пролистала назад и увидела коричневые чернила. Теперь она села за учительский стол, включила лампу и стала читать с самого начала. Первая страница была датирована тысяча восемьсот семьдесят девятым годом. Почерк — тонкий, наклонный, с длинными хвостиками у «д» и «у» — принадлежал мисс Эбигейл Грей, учительнице. Каждый год начинался со списка учеников, а дальше шли короткие записи, иногда по нескольку в неделю: кто болел, кто не пришёл из-за сенокоса, кто «отличился в чистописании», кто «наказан за драку, но, по совести, не виноват».

Мара читала и не могла остановиться. Мисс Грей была живая. Она писала сухо и смешно. «Т. Ридли принёс в класс ужа. Уж оказался умнее Т. Ридли и ушёл через печную трубу». «Б. Кобб в третий раз за неделю потерял грифельную доску. Подозреваю, что он её ест». Ридли, Кобб, Гловер, Фенн, Ланг, Уэйн — все те же фамилии, что на доске в церкви. Прадеды и прапрадеды её девяти учеников.

А с тысяча восемьсот восемьдесят второго в списке появилось новое имя.

«Ханна Аске, 7 лет. Ферма Аске, у Тихого поля. Сирота по матери».

Мара нашла её сразу, как только увидела, — с той же внезапностью, с какой видишь собственное имя в чужом письме. Она даже не удивилась. Она как будто ждала её, эту строчку, с того дня на выгоне, когда Тильда выкрикнула «Ха…» и все засмеялись.

Ханна Аске появлялась в журнале часто. Мисс Грей её, очевидно, любила. «Х. Аске — лучшая в классе по счёту. Решает в уме быстрее, чем я на доске». «Х. Аске пела на празднике урожая. У ребёнка поразительный голос — высокий, чистый, будто не из горла, а из воздуха. Мистер Данмор» — здесь Мара остановилась, перечитала: мистер Данмор, в тысяча восемьсот восемьдесят четвёртом, — «мистер Данмор, новый викарий, просил отпускать её на спевки». «Х. Аске опять пропустила неделю. Отец болен, на ферме некому работать. Хорошая земля, лучшая в долине, и все ей завидуют». И ниже, другими чернилами, мельче: «Слышала в лавке, что Ридли и Гловер предлагали Аске купить землю. Он отказал».

Тысяча восемьсот восемьдесят шестой год начинался обычно. Список учеников: четырнадцать имён, Ханна Аске одиннадцатая, «11 лет». Весна, лето. А потом, в августе, записи стали другими.

«Ячмень болен. Чернеет на корню. Мистер Гловер говорит, такого не было никогда».

«Половина класса на полях. Пытаются спасти то, что можно».

«Ячмень гниёт по всей долине. Только на земле Аске стоит чистый. Люди говорят нехорошее».

«Умер Аске-отец. Похоронили во вторник. Ханна не плачет. Сидит на уроках и смотрит в окно».

«Мистер Данмор собирает людей в церкви каждый вечер. Говорят, он знает старые песни, которые помогут урожаю. Ханну тоже зовут. У неё лучший голос».

А дальше страницы не было.

Её вырвали. Не аккуратно, не отрезали ножом, а именно вырвали, торопливо, наискось, так что у самого корешка остался узкий рваный край — полоска бумаги шириной в палец. На этой полоске сохранились начала строк. Мара наклонила лампу. Первые две-три буквы каждой строки, коричневые, с длинными хвостиками. «Сент…» «Хор…» «Все…» И почти в самом низу, на той строке, где у мисс Грей обычно стояли имена: «Ханна А…»

Дальше было вырвано ещё три страницы. Мара посчитала обрывки у корешка — три.

Следующая уцелевшая запись была датирована октябрём. Новый список учеников — мисс Грей почему-то переписала его заново, посреди года. Тринадцать имён. Ханны Аске среди них не было. Не было и пометки «выбыла», «уехала», «умерла», которые мисс Грей всегда ставила аккуратно, с датой. Ханны просто не было, словно её никогда не было.

А на полях, рядом со списком, — тем же почерком, но так, что Мара не сразу узнала его, так он дрожал и прыгал, — было написано:

«Урожай спасён. Поля тихие. Господи, прости нас всех. Я считала с крыльца школы. Их было двенадцать в списке — и тринадцать голосов».

После этого мисс Грей сделала ещё две записи, в ноябре, о дровах и о кори. И всё. Почерк сменился: зимой восемьдесят седьмого журнал вёл кто-то другой, круглыми, неуверенными буквами. Он сделал несколько записей и бросил. Последняя дата в старом журнале — май тысяча восемьсот восемьдесят седьмого года. А на следующей странице, через сто тридцать девять лет пустоты, красивым почерком было выведено: «Учитель — мисс М. Келлер».

Мара сидела, глядя на эту страницу. Ей было холодно, хотя в классе было тепло. Она думала о том, что мистер Данмор — нынешний, Осрик, приходской писарь, — мог дать ей любой журнал. Новый, чистый, из лавки Кобба. А он дал этот. Он выбрал журнал, в котором была Ханна Аске, и вписал её имя сразу после мая тысяча восемьсот восемьдесят седьмого, словно продолжая. Словно она была следующей учительницей после мисс Грей.

Словно он хотел, чтобы она прочитала.

* * *

В понедельник после уроков пришла миссис Пелл.

Она вошла в класс без стука — она всегда входила без стука, у неё были ключи от всего, — и увидела журнал, раскрытый на учительском столе. Мара не убрала его. Она забыла. Нет, она не забыла: она оставила его нарочно, чтобы посмотреть, что будет.

Миссис Пелл посмотрела на журнал. Потом на Мару. Улыбка — та самая, неподвижная, в которой не участвовали глаза.

— Ох, — сказала она. — Это же старая приходская книга. Как она к вам попала? Мистер Данмор, наверное, перепутал. Он у нас рассеянный, всё в голове держит, а руки не поспевают. — Она протянула руку к журналу. — Я отнесу. Ей место в ризнице, с другими книгами. А вам новый принесут, чистый.

Мара положила ладонь на страницу. Не резко — просто положила.

— Я сама отнесу, — сказала она. — Мне нужно переписать список учеников. Завтра отнесу.

Рука миссис Пелл повисла в воздухе. Потом медленно опустилась.

— Конечно, милая, — сказала миссис Пелл. — Конечно, сама. Завтра.

Когда она ушла, Мара открыла крышку фисгармонии, под которой был пустой деревянный короб над мехами, и положила журнал туда, между сиплых язычков, и закрыла крышку, и поставила сверху стопку географических карт.

* * *

Вечером пришёл Джори, с охапкой дров для печки, — миссис Пелл прислала. Мара подумала, что миссис Пелл, наверное, прислала его не только с дровами. Но он сложил дрова у печки и не уходил, и на вопрос, не хочет ли он чаю, кивнул, и они поднялись наверх.

Она показала ему спичечный коробок с тёмным зерном. Он посмотрел на зерно долго и не взял его в руки.

— Это с Тихого поля, — сказал он. — Там посередине земля чёрная. Круг такой, шагов в двадцать. На нём ничего не растёт и не росло никогда. Ячмень вокруг стоит, а там — пусто. Это зерно оттуда. Больше ни на одном поле такого нет.

— А ферма Аске? — спросила Мара. — Где она?

Джори поднял на неё глаза.

— Откуда ты знаешь это имя?

Она рассказала. Про журнал, про мисс Грей, про вырванные страницы, про запись на полях. Джори слушал, не перебивая, сжимая кружку в обеих руках, и лицо у него было как у человека, которому рассказывают о его собственной болезни.

— Ферма была за Тихим полем, — сказал он, когда она закончила. — Там развалины. Фундамент и полстены. Дети туда не ходят. Им не запрещают, они просто не ходят. — Он помолчал. — Тихое поле — это и есть земля Аске. Её потом поделили. Ридли, Гловеры, Ланги, Кобб. Все понемножку.

— Двенадцать семей, — сказала Мара.

Он не ответил.

— Джори. — Она наклонилась к нему через стол. — Ты ведь тоже слышал. Я видела твоё лицо тогда, у калитки. Ты считал.

Он долго смотрел в кружку. Потом поставил её и сказал, очень тихо, будто признавался в чём-то постыдном:

— Мне было восемь. Жатвенная ночь. Отец пел, мать пела, меня оставили дома, но я вылез на крышу сарая. И считал. Мне нравилось считать, как Тильде. — Он невесело усмехнулся. — Утром за завтраком я сказал: «Мама, их было тринадцать». Просто так сказал. Думал, она обрадуется, что я умею.

— И что она?

— Она побелела. Вот так. — Он провёл ладонью по лицу, сверху вниз. — Как простыня. Ничего не сказала. Поставила передо мной тарелку и сказала: «Двенадцать. Повтори». Я повторил. «Ещё». И я повторял, пока не повторил сто раз. Она считала. Потом отец отвёл меня к Данмору — к старому, к отцу Осрика, — и тот разговаривал со мной час, ласково так. Про пчёл, про звёзды. Я ничего не помню, о чём. Только помню, что после этого я больше никогда не говорил «тринадцать».

— Но слышать не перестал.

— Нет, — сказал Джори. — Слышать не перестал. Просто научился не считать.

Он встал. У двери, как в прошлый раз, остановился.

— Мара. Отнеси им журнал.

— Нет.

Он посмотрел на неё — долго, — и что-то в его лице сдвинулось, как сдвигается рама, которая годами стояла намертво.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда не говори мне, куда ты его спрятала. Чтобы я не знал.

И ушёл. А Мара ещё долго сидела на кухне и думала о том, почему он сказал именно это — и от кого он боялся, что не сможет это скрыть.