Адрес с конверта

Они выехали в пять утра, в тумане, густом, как молоко. Кэтрин вышла их проводить в мамином синем пальто, накинутом на пижаму.

— Позвоните, как только доедете, — сказала Кэтрин. — И… скажите ему…

Она не договорила. Просто стояла у калитки, обхватив себя руками, и в тумане казалась очень маленькой.

Первые два часа они ехали молча. За окном мокрые поля Кента сменились серыми пригородами Лондона, а потом равнинами Восточной Англии, где небо было таким огромным, что кружилась голова.

— Можно спросить? — сказал Найджел под Кембриджем.

— Спрашивай.

— Почему ты не приезжала? Последние годы. Мама говорила, что ты всегда занята, но… — Он сжал руль. — Я думал, ты на нас обиделась. На меня. После той ссоры на мамином дне рождения четыре года назад.

Флоренс помнила ту ссору. Кэтрин сказала что-то о том, что Флоренс «играет в фотографа», пока другие работают. Найджел промолчал. Флоренс уехала в тот же вечер и четыре года не возвращалась.

— Я не обижалась, — сказала она. — Мне было стыдно.

— Чего?

— Того, что Кэт была права. — Флоренс невесело улыбнулась. — В Эдинбурге у меня маленькая съёмная квартира, три заказа в месяц, если повезёт, и стопка отказов от галерей. У меня был муж, Юэн. Мы разошлись в прошлом году. Я никому не сказала. Даже маме.

Найджел взглянул на неё.

— Почему?

— Потому что каждый раз, когда она звонила и спрашивала «как ты, солнышко», мне хотелось, чтобы было что рассказать. Что-то хорошее. Что-то, чем она могла бы гордиться. А ничего не было. Поэтому я говорила «занята» и клала трубку.

— Она гордилась тобой, — сказал Найджел. — Я видел твои фотографии у неё в спальне. На стене. Все твои выставки, вырезки из газет. Даже та маленькая заметка из «Эдинбург Ивнинг Ньюс». В рамочке.

Флоренс отвернулась к окну.

— Мы с тобой одинаковые, — сказал Найджел. — Врали ей, чтобы она не волновалась. А она врала нам, чтобы не волновались мы. Целая семья лгунов, которые любили друг друга.

— Кэт не врала.

— Кэт звонила каждое воскресенье и рассказывала о своей работе. — Найджел покачал головой. — Ты же видела её лицо вчера, когда Лили сказала про восемь часов. Думаешь, она хоть раз спросила маму, как та на самом деле живёт?

Флоренс не ответила. Впереди показался указатель: «Норидж — 30».

Лили ждала их у входа в больницу «Сент-Люк» — высокая, худенькая, двадцати трёх лет, в джинсах и заношенном свитере, с кое-как собранными волосами. Флоренс узнала её ещё из машины: девочка из папиного отчёта, только повзрослевшая.

И глаза. Мамины глаза. Серые, с тёмным ободком вокруг радужки.

Лили тоже смотрела на неё — долго, внимательно.

— Вы похожи на неё, — сказала Лили вместо приветствия. — Я видела её фото. Папа показывал.

— Ты тоже, — сказала Флоренс. Голос не слушался.

Потом Лили шагнула вперёд и обняла Флоренс — неловко, наспех, как обнимают на вокзале, — и Флоренс почувствовала, как дрожат её плечи.

— Я не знаю, как ему сказать, — прошептала Лили. — Я не смогла. Он и так еле держится. Врачи говорят, пересаженная почка отказывает. Он ждёт повторной пересадки, но очередь… А он всё время спрашивает, почему она не звонит. Думает, что она снова от него отказалась.

— Мы скажем, — сказал Найджел, и Флоренс впервые за много лет услышала в его голосе папу. — Мы для этого и приехали.

Нефрологическое отделение было на четвёртом этаже. Длинный коридор, запах антисептика, тихий писк аппаратов за приоткрытыми дверями. Лили шла впереди, Флоренс и Найджел — за ней, и с каждым шагом Флоренс чувствовала, как тяжелеет тело, будто коридор шёл в гору.

Она думала о том, как мама шла этим же коридором третьего августа — в синем пальто, с билетом на поезд в кармане, — в первый и последний раз.

Лили остановилась у палаты номер четыреста двенадцать.

— Он не спит, — сказала она. — Он теперь почти не спит.

Она приоткрыла дверь.

Одноместная палата. Окно на серую городскую крышу. На тумбочке — стакан воды, очки, старая потрёпанная книга по истории Тюдоров. На подоконнике — маленький горшок с миниатюрной розой, жёлтой, с чуть поникшими лепестками.

Мамин сорт. Флоренс узнала бы его где угодно. Мама тридцать лет выращивала эти розы под кухонным окном.

Мужчина на кровати был бледный, исхудавший, с трубками капельницы на руке. Седина на висках, которую Флоренс видела на фото, теперь расползлась по всей голове. Он повернул голову на звук двери — чуть набок, будто к чему-то прислушивался, — и Флоренс перестала дышать.

Он посмотрел на Лили. Потом на Найджела. Потом на Флоренс — и его взгляд остановился.

Несколько секунд он просто смотрел. А потом в его глазах вспыхнуло что-то такое беззащитное, такое детское, что Флоренс поняла всё ещё до того, как он заговорил.

Он увидел в ней маму. И на миг поверил.

— Маргарет? — прошептал Томас Бэнкс. А потом, когда понял свою ошибку, его лицо медленно изменилось — надежда гасла, как свет в комнате, где кто-то понемногу поворачивает регулятор. — Нет. Вы её дочь. Конечно. — Он сглотнул. — Где она? Почему она не приехала сама?