Томас

Сказала Флоренс. Найджел потом не мог вспомнить её слов — только то, что она села на край кровати, взяла Томаса за руку, ту, что без трубок, и говорила очень тихо, как говорят с детьми, когда будят их ночью.

Томас не заплакал. Он долго смотрел в окно на серую крышу, где сидели голуби, и его пальцы медленно сжимались и разжимались на одеяле.

— Шестнадцатого августа, — сказал он наконец. — Воскресенье. Она не позвонила в восемь. Впервые за шесть лет. Я ждал до полуночи. Потом подумал… — Он сглотнул. — Подумал, что она снова решила. Что третьего августа увидела меня таким — с трубками, жёлтого — и испугалась. Что это было прощание.

— Она умерла в тот же день, — сказала Флоренс. — Утром. В саду.

— Я месяц её ненавидел, — сказал Томас. — Представляете? Месяц. А она уже…

Он закрыл глаза. Лили отвернулась к стене.

Найджел стоял у двери. Он ждал увидеть незнакомца, а увидел человека, который молчал точно так же, как мама, когда ей было хуже всего.

Брат. Слово всё ещё не ложилось в руку.

Потом Томас попросил Лили поднять изголовье и говорил почти час. О третьем августа. Мама приехала в половине одиннадцатого, в синем пальто, хотя на улице было двадцать пять градусов, с жёлтой розой в горшке, которую держала обеими руками, как младенца. Они проговорили шесть часов. Медсёстры дважды пытались её выставить.

— Она рассказывала о вас, — сказал Томас. — Всё время. Показывала фотографии в телефоне — научилась их листать специально для меня. — Он почти улыбнулся. — «Кэтрин — самая сильная из нас. Найджел — самый добрый. Флоренс — самая смелая». Так она говорила. Шесть лет я слушал о вас каждое воскресенье. Знал, что Кэтрин не ест помидоры. Что Найджел сделал маме книжную полку, которая пережила бы ядерную войну. Что Флоренс сняла закат на острове Скай и никому не показала, потому что ей показалось, что получилось слишком красиво.

Флоренс издала звук — что-то среднее между смехом и всхлипом.

— Она говорила, что хочет рассказать вам обо мне. Этим летом. — Томас переводил взгляд с одного на другого. — В мае я написал ей письмо. По телефону я не мог этого выговорить — шесть лет не мог. Что больше не сержусь. Что мне хуже и я хочу увидеть её, пока есть время. А она в воскресенье ни словом о нём не обмолвилась. И в следующее. Два месяца. Я решил, что это и есть ответ.

— Она его не получила, — вдруг сказал Найджел. Он сам не знал, откуда эта уверенность, но она была твёрдой, как дубовая доска. — Мы не нашли в доме ни одного вашего письма, кроме открытки шестнадцатого года. Мама хранила всё. Даже чеки. Если бы ваше письмо пришло, оно лежало бы в картотеке.

Томас долго смотрел на него.

— Тогда почему она приехала третьего августа?

— Наверное, потому что больше не могла ждать, — тихо сказала Флоренс.

Позже пришёл усталый молодой врач и коротко объяснил: пересаженная почка отказывает. Отторжение. Диализ держит, но это временно. Нужна повторная пересадка. Очередь на трупную почку — от двух до трёх лет. Столько у Томаса нет.

— А живой донор? — спросил Найджел.

Врач посмотрел на него внимательнее.

— Вы родственник?

— Брат, — сказал Найджел. И слово наконец легло в руку. — Единоутробный.

— Для живого донорства совместимость между братьями и сёстрами самая высокая, даже между единоутробными. — Врач помолчал. — Но это серьёзная операция. Долгие обследования. Риски. Вы должны понимать…

— Нет, — сказал Томас с кровати. Голос был слабый, но твёрдый. — Нет. Я не для этого… Вы приехали сюда не для этого. Я не возьму почку у человека, которого знаю два часа.

— Вы знаете меня шесть лет, — сказал Найджел. — Каждое воскресенье. Сами сказали. Полка, которая переживёт ядерную войну.

— Найджел…

— Послушайте. — Найджел подошёл к кровати. Руки дрожали, и он сунул их в карманы, как в детстве. — Сорок лет я был в семье тем, кого надо спасать. Найджел, которого выгнали из колледжа. Найджел с долгами. Мама дала мне две тысячи и написала: «Не ждать». Кэтрин вчера закрыла мой долг. Всю жизнь мне все что-то дают. — Он выдохнул. — Дайте мне хоть раз что-то отдать. Пожалуйста. Я не прошу вас соглашаться на пересадку. Я прошу разрешить мне сдать анализы. Просто чтобы знать.

Томас долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Лили. Девушка стояла у окна, прижав ладони ко рту, и в глазах у неё было столько надежды, что смотреть на неё было больно.

— Она правду говорила, — сказал наконец Томас. — Вы самый добрый.

— И самый упрямый, — сказал Найджел. — Об этом она вам, наверное, не рассказывала.

Томас рассмеялся — впервые, — и смех перешёл в кашель, и Лили бросилась к нему со стаканом воды.

Кровь Найджел сдавал на втором этаже. Медсестра с шотландским акцентом сказала, что первые результаты будут через неделю, а полное обследование займёт месяц-два.

— Боитесь? — спросила она, заклеивая ему сгиб локтя.

— До смерти, — честно сказал Найджел.

— Это хорошо. Кто не боится, тот обычно не понимает, на что идёт.

Когда он вышел в коридор, Флоренс сидела на пластиковом стуле и смотрела в одну точку. Увидев брата, она встала и молча обняла его — крепко, по-настоящему, как не обнимала с детства.

— Мама была бы… — начала она.

— Не надо, — сказал Найджел. — Иначе я разревусь здесь, при медсёстрах.

В кармане завибрировал телефон. Кэтрин.

Найджел ответил, и прежде чем он успел сказать хоть слово о Томасе, о почке, о том, что у него теперь есть брат, голос старшей сестры в трубке — ровный, холодный, опасно спокойный — произнёс:

— Найдж. Я знаю, кто такой Дерек Пирс на самом деле. И я нашла письмо Томаса. То, майское. Оно не потерялось. Его украли.