Глава 15. Ловушка Ренхарта

Опасения капитана подтвердились быстрее, чем кто-либо из команды успел подготовиться.

На второй день в Устье Ветров, пока Хассо и Оррин продолжали рыться в архиве в поисках более точных сведений о местонахождении Якоря, а капитан вёл переговоры с портовыми властями о законном пополнении припасов, Тобб вызвался сбегать на рынок за свежим хлебом для команды — короткое, привычное поручение, которое он выполнял десятки раз за время плавания без малейших происшествий.

Он не вернулся ни через час, ни через два.

К вечеру, когда встревоженная Мира вместе с Дольфом отправилась искать его по знакомому маршруту к рыночной площади, они нашли на брусчатке у входа в переулок оброненную Тоббом корзину для хлеба — пустую, опрокинутую, с одним-единственным клочком грубой бумаги, придавленным камнем сверху, чтобы его не унесло ветром.

Записка была короткой, написанной аккуратным, почти каллиграфическим почерком, который Мира узнала бы где угодно после единственной встречи в порту у Керавена.

"Капитан Дарнвейл. Мальчик у меня, цел и невредим — пока. Предлагаю обмен: девочку на юнгу, на маяке у северного мыса, с заходом солнца завтра. Приходите одни, без оружия, без фокусов. И, прошу вас, обойдёмся без драматичных жестов — мы оба слишком разумны для подобного. Искренне ваш, Ренхарт."

Мира прочитала записку дважды, прежде чем смысл слов полностью дошёл до неё, и когда это случилось, землю будто выбило у неё из-под ног.

— Это моя вина, — прошептала она. — Если бы меня не было на этом корабле…

— Прекрати, — резко оборвала её Гретта, забирая записку из дрожащих рук. — Сейчас не время для самобичевания. Нужно решать, что делать.

Капитан Дарнвейл, узнав новость по возвращении с переговоров, долго стоял неподвижно, сжимая записку так, что побелели костяшки пальцев, а затем произнёс слова, которых Мира от него никак не ожидала:

— Мы пойдём на встречу. Все вместе. И мы не отдадим ему ни Миру, ни Тобба.

— Капитан, он же прямо написал: одни, без оружия, — напомнила Гретта.

— Ренхарт умный человек, но не настолько умный, чтобы полагать, будто я действительно приду один после всего, что между нами уже случилось. — В глазах капитана мелькнуло что-то, чего Мира прежде не видела — не отчаяние, а холодная, расчётливая решимость человека, готового поставить на кон всё, что у него есть. — Он ждёт ловушку с нашей стороны, потому что сам расставляет одну за другой. Значит, мы дадим ему то, чего он не ждёт: не хитрость, а открытую силу. Вся команда, все, кто готов драться, придут к маяку заранее и займут позиции до заката. Как только Тобб окажется в безопасности — атакуем.

— Это война с Королевской Инквизицией, капитан, — тихо сказал Дольф. — Открытая, необратимая.

— Она началась ещё в Керавене, когда я перерубил их верёвку саблей на крыше, — жёстко ответил Дарнвейл. — Я просто наконец признаю это вслух. Кто не хочет участвовать — я пойму и не осужу. Но я не собираюсь больше притворяться перед самим собой, что могу оставаться в стороне и одновременно защищать тех, кто мне дорог.

Никто не отказался. Даже Ферн, всё ещё опасавшийся Миру больше, чем был готов признать, вызвался идти вместе со всеми — то ли из чувства долга перед юнгой, с которым делил кубрик почти год, то ли просто потому, что трусость перед лицом захваченного товарища оказалась для него куда невыносимее, чем страх перед морской магией.

Гретта весь вечер провела за распределением немногочисленного оружия, имевшегося на борту, — несколько абордажных сабель, пара старых мушкетов, порох, отсыревший достаточно, чтобы вызывать сомнения в собственной надёжности. Барро точил свой неизменный разделочный нож с таким остервенением, будто одним лишь усердием мог превратить кухонную утварь в достойное оружие войны.

— Готова? — спросила Гретта, вручая Мире короткий кинжал, который та неуверенно взяла, не совсем понимая, что с ним делать.

— Не особенно. Но, кажется, готовность — это роскошь, которой у нас сегодня не будет.

— Хороший ответ, — хмыкнула боцман с мрачным одобрением. — Держись позади меня завтра, что бы ни случилось. Твоя задача — не геройствовать с этим кинжалом, а остаться в живых. Остальное мы возьмём на себя.

Ночь перед встречей Мира провела без сна, но на этот раз не из-за голоса Бури, а из-за собственных, куда более простых и человеческих страхов. Она сидела на носу корабля, глядя на тёмную воду, когда к ней подошёл капитан Дарнвейл и сел рядом, против обыкновения без единого слова.

— Что, если он готов на всё, лишь бы получить меня? — спросила она наконец. — Что, если Тобб пострадает, что бы мы ни делали?

— Тогда я буду винить в этом Ренхарта, а не тебя, — твёрдо ответил капитан. — Запомни это, Мира, что бы ни случилось завтра. Вина за чужую жестокость никогда не лежит на том, кого эта жестокость преследует. Она лежит на том, кто её творит.

Он поднялся, но у трапа остановился и произнёс ещё несколько слов, тихо, почти самому себе:

— Двадцать лет я убегал от всего, что связано с морем и его тайнами, потому что боялся снова потерять тех, кто мне дорог. Завтра, кажется, придётся выяснить, чего стоил весь этот страх на самом деле.

Мира осталась одна на носу корабля, глядя на воду, которая теперь казалась ей не просто морем, а живым, слушающим существом, ожидающим, что она сделает дальше. Где-то там, за горизонтом, спал город, а на его северной окраине маяк уже отбрасывал первый предупреждающий луч в сгущающиеся сумерки — луч, который завтра увидит либо освобождение Тобба, либо начало войны, отступить от которой будет уже невозможно.

Она попыталась ещё раз дотянуться мыслью до того голоса из глубины, что говорил с ней последние ночи, — не пением, просто тихим, отчаянным обращением в темноту.

"Ты здесь? Мне нужна помощь. Не для себя — для друга."

Ответа не последовало — ни в эту ночь, ни, судя по всему, вообще. Возможно, подумала Мира, Буря не вмешивается в дела людей, пока не наступит её собственный час. А возможно, ей просто нужно было почувствовать себя менее одинокой перед тем, что предстояло завтра, и она знала это лучше, чем хотела признать.