Признание Феша

Феш пришёл в дом Вейн сам, не дожидаясь, пока Изадин найдёт способ вызвать его на разговор, — пришёл поздним вечером, без предупреждения, через заднюю калитку, которую использовали разве что слуги, и когда его провели в библиотеку, где его уже ждали Изадин и Рейн, выглядел он как человек, для которого этот шаг стал последним доступным ему актом воли после месяцев вынужденного молчания.

— Я знаю, что вы уже видели меня в Портовом квартале, — сказал он прежде, чем кто-либо из них успел заговорить первым, и голос его дрожал, но не от страха разоблачения, а от чего-то более сложного — облегчения человека, наконец решившегося сбросить груз, который нёс слишком долго в одиночку. — Я пришёл не потому, что меня разоблачили. Я пришёл, потому что больше не могу молчать и жить с этим одновременно.

Он рассказал им многое — не всё, как Изадин быстро поняла по некоторым паузам в его речи, слишком тщательно выверенным, чтобы быть случайными, но достаточно, чтобы картина сложилась почти полностью: письмо, полученное девять месяцев назад; человек по имени Ольдек; торговый атташе Ротхавена по имени Йерен Кольд, чьё маленькое северное княжество, по собственному признанию Феша, служило лишь удобной ширмой для интересов куда более крупного и осторожного игрока.

— Он не назвал мне истинного нанимателя, — сказал Феш, — и, честно говоря, я подозреваю, что сам Кольд знает об этом не намного больше меня. Но одно я знаю точно: их интересует не просто ваш союз с лордом Рейном как таковой. Их интересует то, что этот союз может означать для Совета в целом — единый, сильный голос, который труднее купить, труднее расколоть, труднее убедить пойти на уступки, выгодные чужому двору.

— Почему ты рассказываешь нам это сейчас? — спросила Изадин прямо, глядя ему в глаза с тем же холодным, изучающим вниманием, с каким девять лет назад изучала лица людей, чью полезность оценивала. — Почему не молчал дальше, дожидаясь, пока комиссия сама доберётся до истины, как ты явно надеялся всё это время?

Феш долго молчал, прежде чем ответить, и когда наконец заговорил, в его голосе не было больше ни страха, ни расчёта — только усталая, почти освобождающая честность.

— Потому что девять месяцев назад вы могли выдать меня Совету за мою роль в вашем едва не случившемся разоблачении в архивном крыле, и не сделали этого, — сказал он. — Я не знаю, было ли это милосердием или простой невнимательностью с вашей стороны в те дни, когда у вас были дела поважнее меня. Но с тех пор я не мог отделаться от мысли, что если однажды у меня появится шанс выбрать иначе, чем я выбирал последние девять лет — молчание вместо честности, — я обязан этим шансом воспользоваться, прежде чем он исчезнет вместе со мной самим.

Изадин переглянулась с Рейном, и в этом коротком взгляде оба поняли одно и то же: признание Феша не закрывало угрозу — оно лишь давало им имя посредника и смутные очертания того, против кого им предстояло бороться дальше, — но впервые за две недели напряжения у них появился не просто подозреваемый, а союзник, пусть запоздалый и ненадёжный, готовый помочь довести дело до конца.

— Тогда нам понадобится твоя помощь, Роальд, — сказала Изадин, впервые за весь разговор назвав его по имени, а не по фамилии. — Не для того, чтобы искупить прошлое — искупление, если оно вообще возможно, не наша забота. А для того, чтобы остановить то, что ты, возможно невольно, помог начать.